Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 38

Наташа — интеллигентная девушка с мамой-культурологом водила Сашку — по музеям (до того ему за четыре с лишним года в Питере побывать в них было как-то недосуг). И сама что-то рассказывала, делала вид, что разглядывает экспонаты. А Сашка, не стесняясь, разглядывал ее. И из всех музеев больше всего полюбил Этнографический. С его узкими коридорами и большими стеклянными стендами. Между которых, затерявшись среди костюмов нанайцев и тканых гобеленов, искоса глянув на распахнутые двери, за которыми маячили смотрители, можно было взять Наташу за руку, прижать девушку к себе и целовать, целовать, целовать…

Сашка впервые в жизни читал стихи (читал бы, если бы знал), провожал до дома — далеко, чуть не через весь город. И переносил через лужи на руках. Однажды, на спор, подхватил ее — легкая Наташа Филимонова, доходящая ему до плеча, будто ничего не весила (так ему тогда казалось) — и перенес через всю Дворцовую под удивленными взглядами туристов, которые спешили сфотографировать их на телефон.

Как-то незаметно наступил октябрь, а потом и ноябрь, задули знаменитые питерские ветры. Сашка, обнимая девушку на площадях, чувствовал, как из-под пальцев рвутся, выдираются полы ее пальто. Становилось холодно и промозгло, накрапывал, моросил и лил как из ведра дождь, а они продолжали гулять. И Сашка был абсолютно, невероятно счастлив. Даже когда просто для того чтобы выйти из института, приходилось плечом открывать дверь, препираясь с ураганными порывами, даже когда они вымокали насквозь или промерзали в нестерпимой колкой промозглости, он любил Питер.

Потому что любил Наташу.

И однажды, проводив ее до дома (а жила она у черта на рогах — в Купчино, — куда, по мнению Сашки, до того вообще не ступала нога разумного человека), он, сам того не замечая, пошел домой пешком. Стояла густая, колко холодная питерская ночь. А он шел в свете фонарей, глядя в сумрачное небо. Шел через Обводный канал по Ново-Каменному мосту, потом по Витебскому проспекту через пустынные сырые улицы мимо психбольницы и мрачных спящих парковок, почти через всю Лиговку. Шел и думал о Наташе Филимоновой.

Пока с удивлением не уперся в родную станцию метро «Владимирская». Когда на горизонте уже посерело небо и забрезжил рассвет.

И единственным темным пятном — незаживающей раной на исстрадавшемся сердце Сашки — была Наташина мама — Роза Павловна.

Очень интеллигентная серьезная тетенька с вечно поджатыми губами и недоверчивым взглядом. Трепетно оберегавшая Наташку и требовавшая непременно, во что бы то ни стало возвращаться домой к десяти часам. В двадцать один-то год.

Сашка изнывал.

Наташа — томная и притягательная, волоокая Наташа — в бледно-сизом свитере, сквозь который просматривались бретельки бюстгальтера, лишала его ночного сна. И будто нарочно приходила на занятия то в безудержно (так ему сгоряча казалось) короткой юбке, то в обтягивающих голубых джинсах, то с вырезом таким глубоким, что вынуть взгляд из ложбинки между ее грудей было невозможно никакими силами.

И ведь, что обидно, многое из этого он уже успел ощупать в полутемных коридорах музеев или в толкучке забитого под завязку метро. Он целовал Наташкину шею в сумрачных аллеях парка и шел потом, мучительно преодолевая боль в паху. Вдыхал запах ее волос, обнимая девушку на набережной, часами стоя и глядя на катера. Мечтал заснуть, прижимаясь к теплой, сонной Наташе.

Если бы не мама-культуролог.

Даже фонари в сквере, казалось, были против него. Стоило темным вечером сесть на скамейку под единственным негорящим фонарем, пристроив Наташу в расстегнутой куртке у себя на коленях, и начать целовать, потихоньку просовывая руку ей под свитер в алчной попытке дотянуться до груди — как включался свет. Наташка испуганно вздрагивала и выпрямлялась, руку приходилось вынуть (хотя Сашке, по правде говоря, было совершенно все равно), и свет покладисто тух.

Они смеялись, Сашка будто ненароком обнимал девушку, сладко прижимал к себе, снова находил ее губы, запускал руку… И свет зажигался снова.

Уже незаметно наступила зима, а дело ограничивалось петтингом в полулюдных местах и бесконечными лобзаниями. В пустом вагоне метро, под постоянной опаской, что войдет еще пассажир. В тенистом углу парка — неудобно стоя, прислонившись к дереву. На заднем диване кинотеатра — в VIP-зале, который так назывался, потому что туда сволокли старые облезшие кушетки из фойе и, накрыв их дешевыми пледами, выделяли по одной трехместной на двоих.

Наташа дрожа лежала в его руках, а он целовал и, расстегнув тонкие голубые джинсы, гладил ее одним пальцем (больше не пролезало). Девушка таяла.

Сашка страдал.

Можно было бы пойти к нему домой: выкроить пару часов, пока не придет тетка. Да, в конце концов, просто прогулять занятия. Не впервой. Кому они к черту нужны? С пятого курса не отчисляют.

Но похоже было, что Наташа Филимонова как-то умудрилась обойтись петтингом и с предыдущими своими немногочисленными парнями (если таковые вообще были) и в затянувшейся девственности своей отчаянно трусила.

Впрочем, говорить на эту тему Наташка не желала, стесняясь разговоров больше петтинга. Так что это все были только Сашкины предположения. И потому он молчал и мучился, мучился и молчал почти полгода.

Пока не наступила зима. Питер окончательно не заволокло тучами и не засыпало снегом. И Роза Павловна-культуролог наконец не сдалась, уступив перед трагическим фактом: у дочери есть постоянный парень, и маме она больше не принадлежит. Сашка уже давно был торжественно представлен родителям и время от времени обречен на томительно непереносимые вечера в их доме, по правде, он предпочитал в лютый мороз бродить по улицам.

Но все когда-то случается, случилось и это.

Посреди зимы, после Нового года в ожидании предпоследней сессии, они собрались за город. Питер завалило снегом, каналы покрылись толстым слоем льда, по которым самые отчаянные и нетерпеливые натоптали тропинок. Дороги превратились в сплошной гололед.

И старая «Шевроле» нового ухажера Наташкиной сестры грозила стащить в кювет при первом же порыве ветра сразу по выезде из города. Роза Павловна, не понимавшая ничего ни в чем, кроме культурологии, даже не взглянула на опасную машину, ее больше раздражал факт, что Наташка едет куда-то на трое суток. Но истеричную маму уже по сути больше никто и не спрашивал.

У Заринки — красивой и стройной как веточка девчонки, на пару лет старше Наташи — был новый ухажер: какой-то Вадик или Толик, у того старая «Шевроле» и «очень хороший друг, который всю зиму снимает домик в летнем лагере». На логичный вопрос: кому и зачем нужен зимой летний домик в лагере, — Вадик-Толик негодующе развел руками: как же?! А лыжи, а лесные походы, а кататься с горы, а зимние шашлыки (под водку) на морозе?

Домик, по словам Вадика-Толика, «прекрасно грелся тепловой пушкой», «да там жара, хоть веники вешай!» — и они поехали.

На всякий случай взяли с собой даже спальники и подушки, набросав на заднее сиденье машины. Тачка, как оказалось, Вадику-Толику не принадлежала, ездил он по доверенности, и в багажнике лежали хозяйские вещи.

Но это было ничего — даже лучше. И Сашка, уместившись в свободном углу, посадил Наташку на колени. От нее сладко пахло, она ежилась и в коротком своем белом полушубке немного походила на зайца. Всю дорогу Сашка, дурея от счастья обладания, бережно прижимал девушку к груди. И они безудержно целовались.

Так, что даже не замечали, как «Шевроле» болтало по дороге. В магнитоле хрипела и на всю улицу орала дешевая попса. А за окнами мелькали бескрайние снежные поля, острые пики зимних деревьев, под белыми колючими шапками, холодное изжелта-рыжее солнце больно резало чистое синее небо на горизонте.

Январский лес встретил роскошью сугробов и мороза. Воздух, после душно натопленной машины, едва попав в легкие, выстужал все тело и до онемелости спирал ноздри на выдохе. Разошедшееся солнце слепило глаза, так что при взгляде на искристый снег приходилось щуриться и козырьком прикрывать глаза рукой в вязаной варежке. Острые пики сосен обступали деревянные постройки мрачно и торжественно.