Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 50

Примчался в три часа ночи. Бросил машину посреди двора, не думая ее парковать. Бегом поднялся на этаж, забыв про лифт. И начал колотить в дверь. Причем, почему-то именно стучать руками — по створке и косяку, — а не нажимать на звонок.

Поднял такой шум, что из соседней квартиры на мгновение высунулась сутулая старушка. Глянула на его недоброе, наверное, с диким выражением лицо. И поспешно заперлась.

Наташа открыла только через несколько минут, когда Дебольский уже готов был в изнеможении прижаться лбом к створке, упереться кулаками в ее металлический фасад и заплакать.

Тихо щелкнул замок — и таким же звуком отдалось внутри замершее сердце Дебольского. Он почувствовал робкое движение створки и поспешно сделал шаг назад.

Та приоткрылась, и Наташка — странно привычная Наташка, которую он видел будто впервые в жизни, успев отвыкнуть за три дня, — боязливо замерла на пороге.

Очевидно, она уже спала — или не спала, а маялась бессонницей. Лежа и глядя в потолок рядом с укутанным в теплое одеяло Славкой. На ней была пижама, которую он видел до того тысячу раз — бледно-розовая: шорты и майка с невнятным серым рисунком то ли из бантиков, то ли из коробочек. И при мысли, что вот сейчас он видит эту пижаму в последний раз в жизни, у Дебольского холодом скрутило желудок.

— Ну что ты делаешь? — только и смог, едва шевеля губами, выдавить он. И сам удивился: сколько отчаяния прозвучало в голосе. Его охватила такая острая пронзительная жалость к себе, что снова стало страшно.

И Дебольский маловнятно и едва шевеля языком, сам себе не очень отдавая отчет в произносимом, часто-часто заговорил. Без пауз и междометий:

— Наташа, ну ты что, ты что, так же нельзя, Наташа, я же без вас не могу, Наташа, я же тебя люблю, ты что, зачем… — И вдруг с каким-то отчаянным всхлипом вырвалось: — Я же тебя люблю. Наташка, я же не смогу без вас жить! Что ты делаешь?! — на глазах вскипели слезы.

Но первой шагнула навстречу она: оторвавшись, наконец, от дверного косяка. И кинулась обнимать как ребенка. И плакать.

Они стояли и прижимались друг к другу в ночном коридоре. И никого никогда не было роднее для Дебольского, чем Наташка. С запахом ее крема, с этой пижамой то ли в бантиках, то ли в коробочках.

Дебольский не мог жить без нее. Даже представить квартиру без ее запаха не мог. Без ее рук, без Славки, без теплого дыхания в ночной постели.

Бог знает сколько они так простояли. Дебольскому казалось, что много-много часов. Так, что он уже начал ощущать на границе сознания странное чувство скуки, которое рано или поздно появляется в самые драматические периоды жизни. И человек невольно думает: откуда оно? Разве так бывает? Происходит нечто, от чего зависит твоя жизнь, а ты стоишь, скучаешь и думаешь о другом.

Но тем не менее все наладилось.

Еще полдня Наташка ходила задумчивой и сосредоточенной. Она хмурилась и будто что-то взвешивала в голове. Потом принялась собирать Славку.

И все. Будто ничего и не было.

Они вернулись в Москву, жизнь потекла в привычном русле. И этот случай, о котором никогда не говорили, не вспоминали, по молчаливому уговору сделав вид, что ничего не произошло, оставил в глубине души Дебольского страх неизвестности. Мутный, вязкий страх перед тем, чего он не может объяснить.

Покупая алкоголь, Дебольский скучал и томился. Подразумевалось, что весело должно быть тем, кто будет его пить. Дебольский же равнодушно и быстро подбирал бутылки по списку, коротко бросая Рашиту и кислому мальчику в магазинной униформе, что упаковывать. Даже особо не выбирал, бросая короткий взгляд на ближайшие три варианта и больше ориентируясь на цену. Практика показывала: все равно всем плевать. Выпьют.

Думал о чем-то своем — смутном и несвязном — и не мог отделаться от неясного, но навязчивого предчувствия, засевшего глубоко в сознании. Которое томило и терло нервы.

Управились к вечеру. Три раза застряв в пробке, где Дебольский курил, открыв окно, впуская в салон весенний холод. Он вдруг задался вопросом: а давно ли начал так дымить? Получалось, что уже недели три. Но не стал переживать по этому поводу. Сделал вид, что не заметил недовольного выражения лица шофера, и пропустил в одном из сетевых магазинов отдельным чеком блок сигарет.

К тому времени, когда они уже в сумерках подъехали к до тошноты знакомому офисному зданию, он успел скурить полпачки.

Вернулись они поздно, рабочий день закончился даже у самых ненормированных отделов. В здании висела темнота. Светились только дуги фасада с фирменным логотипом. И кое-где стеклянные квадраты: задерживались самые трудолюбивые. Или ленивые, кто днем не успел закончить. В холле горел неясный свет, на этажах стояла непроглядная темнота, и давно опустевшие кабинеты маячили запертыми дверями.

Дебольский неторопливо ступил на центральную лестницу. Ночью в темном холле шаги гулко отдавались под потолком. Спешить ему было некуда. Он опять не позвонил Наташке. И не торопился домой. Почему-то на все было наплевать.

Перешел один пролет, переход, второй. И ступил на третий.

Хотя нужно ему было на второй: захватить из стола сумку и ключи от машины, одиноко стоящей под мелкой моросью на парковке. Но он зачем-то шел на третий.

Где тянулся длинный коридор кабинетов директоров, замов, замов замов. И в самом конце за такой же стеклянной стеной, почти никогда не перетягиваемой жалюзи, личный офис генерального директора ООО «ЛотосКосметикс» Корнеева Д.К.

Пол в коридоре третьего этажа не был покрыт практичной матовой плиткой, как везде, где бегал по рутинным делам персонал, — здесь под ногами стелилась густая щетина дорогого ковролина. И нога, ступая по нему, мягко утопала в гостеприимном ворсе.

Почти бесшумно.

Дебольский медленно, сам не понимая зачем, шел по длинному коридору. В полной темноте, в конце которой зыбкой желтизной маячил свет за стеклянной перегородкой. В кабинете генерального были зажжены лампы, и их свет острым прямоугольником падал на противоположную коридорную стену.

Дебольский приблизился, оставаясь в темноте, которую на расстоянии вытянутой руки разрезала линия света. Деля коридор на «здесь» и «там».

Здесь — где в сумрачном беззвучно-ватном ночном коридоре стоял Александр Дебольский.

Там — где за стеклом в кабинете с итальянской дубовой мебелью генеральный директор ООО «ЛотосКосметик» совокуплялся с тренером-методистом Лёлей Георгиевной Зарайской.

Дыхание скрутило в глотке в тугой узел. Зачем-то невольно сжался кулак в кармане брюк. Будто в попытке усилием воли придержать скакнувший пульс.

Она стояла лицом к коридору и вытянутыми руками опиралась о стол. Юбка ее была сзади задрана до пояса. А там со спущенными штанами стоял генеральный директор Корнеев Давид Константинович.

Которого Дебольский почти не видел — только седые волосы над ее головой. Мужчину закрывали острые плечи и взбитая, встрепанная складками юбка Зарайской. Светлые волосы, перекинутые на одну сторону, рассыпались по плечу. И пенные локоны то распадались, то снова сбивались в кучу в том же ритме, в котором мужчина толкался в нее сзади.

Их бедра жарко, нетерпеливо прижимались друг к другу.

Дебольский хотел уйти и не мог. А возможно, он и пришел сюда, чтобы посмотреть. Чтобы увидеть именно это.

То, как в темноте белеют ее обнаженные ноги. И жадно вглядеться в то, что выше.

Сейчас колени ее были разведены. Широко расставлены. И острые каблуки туфель под резкими толчками скользили по паркетному полу. Упирались, напрягаясь, икры. Скованные белой полоской белья, растянутой между разведенных щиколоток.

Мужчина толкал ее вперед, нависая и придавливая своим телом. Ненасытно, тяжело бился в нее, и худые острые плечи Зарайской дергались в такт этим толчкам. Судорожно сведенные руки с растопыренными, упирающимися в стол пальцами дрожали от напряжения, когда она наклонялась.

А Дебольский, не слыша сквозь толстое стекло дыхания мужчины, все же слышал его. Хриплое, жадно, надрывное.