Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 58

И тут уже решительно выскочил за дверь. На этот раз потому, что действительно спешил.

У подъезда нетерпеливо переминался с ноги на ногу Пашка. Пять утра; горячее июльское солнце уже вызолачивало заросший старомосковский двор. Хотя утренний свежий ветерок еще приятно освежал лицо. Птички — под стать Сашкиному настроению — весело трещали на старых тополях.

На душе было восторженно, радостно и волнительно.

— Ну что, ты ей звонил? — сходу взволнованно бросил дожидавшийся его приятель. И Сашка быстро и воровато глянул за спину. Не оставила ли мать дверь открытой, не услышит ли из подъезда.

У ног Пашки валялся такой же набитый рюкзак, какой висел за спиной у него самого. В кармане джинсов топорщился паспорт и билеты. Сотового у него не было.

— Ты что, дурак? — одернул его Сашка. — Ее ебнутый папаша дома.

У нее тоже не было сотового, только домашний. А туда звонить было нельзя. Никогда. Ни под каким видом.

— А, да, — опомнился Пашка, — ну давай тогда быстрее: на поезд опоздаем.

До отправления оставалось еще два часа. Но родителям соврали, что час. Чтобы выгадать время.

Парни, последний раз глянув на окна — в одно из которых беспокойно провожала их взглядом Сашкина мать, — махнули руками и неторопливо двинулись направо.

Обогнули дом и там уже бегом свернули в обход, через школьный двор, в противоположную от вокзала сторону.

К старой хрущевке, в которой жила семья Лёли Зарайской.

У них у всех были квартиры в пяти минутах хода от школы, только в разных сторонах. Ветер приятно выхолодил спины под тонкими футболками. Хотя лица покрылись испариной не столько от бега, сколько от волнения.

К пятиэтажке подбежали не с переднего фасада, а с торца. Пробравшись по истоптанной тропинке в зарослях сирени, где по ногам стрекала крапива. Запинаясь о валявшийся тут с незапамятных времен битый кирпич.

Сашка первым бросил на землю рюкзак и поднял пару мелких камушков.

Прицелился и ловко бросил в окно второго этажа один, сразу за ним второй. Те мягко — так натренирована была метавшая их рука, — едва слышно ударили: первый в стекло, второй в створку.

Бам, бам.

Парни замерли и выжидательно уставились в окно. В котором почти мгновенно появилась худенькая, угловатая фигурка. Руки на секунду замешкались, выдирая штырь старой присохшей щеколды в сто лет не менявшейся деревянной раме. А потом она распахнулась, и наружу по пояс высунулась семнадцатилетняя девчонка в блеклом зеленом платье — Лёля.

Высунулась и снова на мгновение боязливо посмотрела за спину — туда, где маячила запертая дверь в комнату.

— Тихо! — шикнула она. И низко свесилась из раскрытого окна. Непримечательного, русого цвета волосы рассыпались легким, полупрозрачным облаком, мазнув по плечу. Беспокойное, напряженное лицо ее покрывали веснушки.

— Ну что, мы поехали, — свистящим шепотом сообщил Сашка.

Девушка снова нервно глянула за спину, нахмурила едва видимые брови. Секунду — долю секунды — она молчала, сомневалась, потом резко, будто прыгала в омут, кивнула.

— Я с вами, — тонкие губы сжались в ниточку.

Сашкино, а наверняка и Пашкино, сердце радостно забилось.

— Ты выйдешь? — прошипел один из них.

— Как?! — тем же свистящим, нервным шепотом огрызнулась она. И снова боязливо, с побледневшим лицом, глянула назад. Худенькие пальцы ее мучительно крепко сжимали оконную раму. Так, что даже снизу было видно, как побелели костяшки, голубизна пошла по ногтям. — Я заперта. — Она замерла, не дыша. Губы приоткрылись, искривились, и Сашка увидел, как задрожали. Лёля прислушалась, глядя за спину, но почти тут же успокоилась. — Ловите, — свистнул ее шепот.

И сама она скрылась из окна, чтобы тут же появиться снова.

Сашка не успел понять, о чем она: им на головы упал сплющенный, почти пустой Лёлькин рюкзак — тот самый, с которым она ходила в школу в пятом классе. А следом за ним легкие девчачьи сандалии из одних только хлястиков и тонких подошв.

Пашка тут же кинулся подбирать. А он удивленно поднял голову. Будто для того как раз, чтобы увидеть, как Лёлька перекинула одну ногу через подоконник.

На мгновение Сашке стало жутко: не так высоко, конечно, убиться не убьется, но ноги тут переломать запросто. Битый камень под окнами. Но тут же сердце радостно, возбужденно зашлось, кровь забила в горле.

— Давай! — прежде чем успел подумать, нетерпеливо подначил он.

Лёля, уже ногами на улице сидящая на самом краю подоконника, замерла на мгновение: испугалась, глянув вниз. Но мгновение прошло, и она, боязливо, медленно поворачиваясь, соскользнула наружу, целясь ногами, нащупывая босыми пальцами край жестяной трубы. Юбка ее замялась под животом, будто тоже боялась, не хотела покидать безопасной квартиры, задралась, обнажая ноги и белые трусики. Напряженные руки подрагивали, удерживая на весу девичье тело.

Но вот она нащупала трубу — встала, боязливо, на пробу, утвердившись, — та прогнулась под ее телом, надрывно скрипнула, но выдержала. Девушка замерла на секунду, потом медленно оторвала одну ногу — переставила чуть дальше. Взведенные икры ее резко обозначились в утреннем свете.

— Давай-давай! Не бойся! Мы тебя поймаем! — не помня себя, нес ерунду Пашка. Никак они не могли бы ее поймать, ведь даже стояли не вплотную к стене. Но Лёля же этого не видела. Обнадеженная, она переставила вторую ногу к первой — сдвинулась к краю окна. А потом сделала еще шаг, отрываясь от его спасительной надежности. Уцепилась за выступ между двумя плитами и скользнула по скрипящей трубе.

Сердце Сашки нетерпеливо замерло. Легкая девичья юбка забилась, затрепетала вокруг напряженных от страха бедер. Пальцы с коротко обрезанными ногтями судорожно цеплялись за кирпичи. Еще шаг, еще…

И вот она, дрожа, выдохнув, потянула ногу назад, почувствовав, что добралась до подъездного козырька, на крышу неиспользовавшегося черного хода. Серые бетонные плиты которого десятилетиями зарастали крапивой и мелким кустарником.

Сашка кинулся подхватывать.

— Давай-давай! — торопили они. — Прыгай, не бойся! Тут невысоко!

Она утвердилась на крошащейся бетонной плите. Подобралась к краю, свесилась. И вот уже, цепляясь за крошащиеся перекрытия, сползла в их руки.

Чтобы через пять минут они втроем могли бежать по млечным, залитым лучами утреннего солнца улицам Москвы на вокзал. А Сашка в волнении и восторженном предвкушении сжимал в руке почти пустой Лёлькин рюкзак.

29

К пятому часу корпоратива гуляющий персонал начал приближаться к той грани, которую безошибочно можно определить как «зачинающееся свинство».

Мальчик-ведущий, уже в мятой рубашке, покрытый бисеринами пота, отчего волосы на его затылке топорщились слипшимися клочками, а виски лаково блестели на свету, ел микрофон и уже с легкой хрипотцой веселил зал. Самодеятельный концерт — главный позор — давно закончился. Девочки-струны — бухгалтерши и кадровички, которые под скрипичные визги изображали настройку гитары — давно уже в легкой неформальности, чуть пьяненькие и капельку потрепанные, строили глазки поддатым парням-баерам.

Бармен-шоу периодически возникало на горизонте, но на него уже никто не обращал внимания. Толпа весело пила.

Те, что пить не собирались, давно разошлись.

Потому что в любой фирме среднего уровня интеллигентности во время подобного мероприятия контингент всегда делится на три части. Первая — и самая нелюбимая Дебольским (на фоне таких людей он чувствовал себя как-то неуютно) — это те, кто приходил на три часа. Они всегда выглядели прилично, держались скованно. Быстро, с аппетитом ели, почти не пили и разлетались сразу после подачи горячего. То есть не дожидаясь всего самого интересного.

Как когда-то говорила Дебольскому одна закодированная дама: смотреть на то, как люди пьют, — значит проходить несколько стадий. Сначала тебе весело, потом забавно, потом очень забавно, а дальше слегка недоуменно. А вот когда наступает острое чувство брезгливости и ощущение собственного диссонанса с миром — пора уходить.