Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 7

Да и наглый как черт. От мощных бицепсов и ласковой улыбки исходила такая уверенность, что будь Дебольский чуть менее опытен — поверил бы.

— Кем вы видите себя в нашей компании через год? — задал он дежурный вопрос.

— Вижу себя на вашем месте, — сверкнул улыбкой парень. И стало даже жалко, что ему место не светило. На голове кандидата весело и задиристо торчал рок-н-ролльный начес. Всегда приятно работать с такими задиристыми людьми со здоровым карьеризмом, слегка переходящим в нахальство.

Дебольский прособеседовал его еще минут пятнадцать: пошутили, посмеялись, запросто выйдя в какой-то неформальный тон, после чего он заключил:

— Ну что, теперь вам карты в руки. — И поднялся: — Со мной все. — Он быстро схлопнул стопку анкет в руках. — Теперь вам к шефу. ТОПов и своих подчиненных он собеседует сам.

Парень в стеклянный кабинет прошел уверенной, мягкой до неслышимости походкой, расправив плечи — широка страна моя родная, — и улыбнулся, переплюнув даже Дебольского:

— Здравствуйте!

Хмурый Сигизмундыч поднял склоненную над папкой с отчетами голову и медленно протянул сухопарую ладонь:

— До-обрый день.

Дебольский, проводив кандидата, тихо прикрыл за ним дверь, вернулся на свое место и, закинув руки за голову, с усмешкой откинулся в кресле. Беззастенчиво уставившись на стеклянную перегородку.

Краем глаза отметил, что Попов любопытно выглядывает из-за своего стола, прикрывшись громоздким стеллажом. А Антон-сан, свернув голову, не глядя подхватывает вылезающие из принтера листы, складывая их неровно и не подряд.

Наблюдать за собеседованиями шефа — было любимейшее времяпрепровождение отдельцев. Это редкое и уникальное в своей экзотичности зрелище не приедалось никогда.

Благо по какой-то дурости дизайнеров весь офис, вплоть до кабинета генерального, блестел стеклом и, если и закрывался, то только жалюзи, которые давно заедали и плохо слушались. Потому мероприятие было немым, но оттого не менее зрелищным.

Сигизмундыч медленно поднялся на стуле, пожимая руку посетителю. И вся его сморщенная фигурка вполне умещалась подмышкой у сурово-брутального соискателя.

После чего шеф что-то негромко, едва шевеля губами проговорил, и парень, чуть растеряв натуральность улыбки, опустился в предложенное кресло. Глаза его приняли несколько удивленно-настороженное выражение.

Неизвестно, какой именно дурак научил Сигизмундыча именно так собеседовать персонал, но все, кто его знал, утверждали, что таким образом он работал и десять, и даже пятнадцать лет назад (тогда он еще не разочаровался в самой тренерской работе и в другой конторе усиленно продвигал эту составляющую). Да что там: сам Дебольский в свое время прошел через это испытание. И вспомнить было что.

Начинал Сигизмундыч обычно так:

— У нас все плохо, сразу вас предупреждаю, — говорил он еще только опуская свой сухой зад на кожаное кресло, — могу сказать больше: все ужасно. И тех денег, которые вы здесь получите, этого не стоят.

Обычно на этом месте соискатель уже начинал чувствовать себя не в своей тарелке. Не зная, шутят с ним или говорят серьезно. А Сигизмундыч, вперившись прямо в глаза, начинал:

— Зарплату мы вам не прибавим, даже не надейтесь. Никаких индексаций, сверхурочных у нас в компании не предусмотрено. Только оклад и никаких премиальных.

Сухо кашлял:

— Но работать сверхурочно вы будете. У нас не принято уходить домой в шесть. Вы можете задержаться и до восьми, и до девяти, и до двенадцати — это нормально. Вы будете работать вечером. Вы будете работать ночью. В выходные и в праздники, в день рождения дочери и в день похорон бабушки.

— Вас будут унижать и оскорблять — настройтесь на это сразу.

— Я ваш худший руководитель. Я ни в грош не буду ставить вашу работу, и вы сами сбежите отсюда на вторые сутки.

Жег Сигизмундыч, ни на секунду не отрывая взгляда от глаз собеседника.

— Зачем вы вообще сюда пришли? Вы с чего взяли, что сможете у нас работать?

— А вот если я на вас наору? А если при коллегах? Что вы будете делать?

— А если чем-то в вас брошу?

На этом месте соискателя обычно посещало вязкое ощущение собственного сумасшествия. А так как отвести на мгновение взгляд, осмотреться и увидеть живых людей за стеклянной перегородкой было невозможно, то и убедиться в нефатальности собственного безумия он не мог. Кандидат бледнел, потел и заикался. Испытывая непреодолимое желание спросить: «Вы в своем уме?»

После чего Сигизмундыч почти ласково смотрел на претендента и спрашивал:

— Ну что, вы уверены, что хотите здесь работать?

Ровно через два часа — минута в минуту — самоуверенный парень-шкаф в красных кедах вышел из кабинета шефа слегка зеленый и заметно сдувшийся. Широкие плечи как-то на удивление легко протиснулись в створку, даже не задев косяк. Да и вообще вся его фигура несколько усохла и оробела. Шеф выглянул следом, осанисто поправляя галстук, попросил следующего.

Парень с тоской в глазах на прощание вяло и влажно пожал Дебольскому руку и скрылся в дверях.

Нового соискателя уже успел отсобеседовать Попов. Этот тридцатилетний мужчина внешне был точной копией своего визави: такой же лысый и тщедушный, что выглядело весьма забавно. Но двух Поповых контора бы вряд ли потянула.

Зато беседу с Сигизмундычем он перенес куда более стойко. И вышел из шефского кабинета преображенный, гордо выпятив впалую грудь.

Третье собеседование в этот день проходило уже после обеда и ничем особенным не запомнилось. Навалилась работа, Дебольский, озабоченно хмурясь и не отрывая уха от телефона, перелистывал на «Нh» бесконечные резюме: КАМов неожиданно потребовалось в два раза больше, чем планировалось, и в два раза быстрее. И потому очередное представление у шефа он пропустил мимо себя, там снова занимался Попов.

Поднял голову и потер уставшие глаза он только когда хлопнула дверь шефского кабинета, и тот скрипучим голосом бросил вопрос всем:

— Ну что там? Следующий пришел?

— Да-да, — засуетился Попов, — у нас вот еще девушка осталась. — Только Ванька Попов мог говорить так, будто никто в отделе не знал, что эту гражданку тут и ждали. Дебольский на минуту отвлекся от бесконечных звонков. Попов, суетливо щурясь и посекундно поправляя на носу очки, заглянул в бумаги, будто что-то забыл. Потом бросился было к двери:

— Я потороплю. — Но замер, не добежав.

Можно было подумать, что Сигизмундыч не видел из своего стеклянного кабинета, что так трепетно ожидаемая девица давно уже стоит в коридоре со стаканчиком кофе, спиной к отделу. И беседует с Жанночкой.

Эта странная фигура, еще не появившись в конторе, вызывала живой интерес, легкое презрение, зависть и острое любопытство.

— Ольга Георгиевна! — тонко окликнул ее лысый Ванька, и стеклянная дверь тут же распахнулась.

Пальцы коснулись косяка, замерли, небрежно перебрали по ненатурально-деревянной кромке. Плечи качнулись назад, женская фигура прорисовалась в дверном проеме, и высокий голос на остро-ломкой ноте произнес:

— Вonjour. — Туфля на тонком каблуке качнулась вперед, зависнув на цыпочках, оторвавшись пяткой от кафельного пола. Потом назад: узкая щиколотка со странной естественностью изогнулась, и женщина на мгновение замерла в хрупком равновесии с поднятым носком, балансируя на остром каблуке.

Лё-ля.

Дебольский вдруг с надсадным предчувствием недоброго вспомнил Ольгу Георгиевну Зарайскую.

5

— А ты чего какой тихий? — спросила Наташка, привычно расставив на столе тарелки, и потянулась к высокому шкафу. — Что на работе нового? — Воровски глянула в коридор, скрипнула дверцей и достала с верхней полки — той, которую не мог видеть Славка, — на две трети съеденную, завернутую в мятую скрученную обертку, плитку шоколада. Соблазняя бесовскими калориями, блеснула фольга.

У Славки была аллергия: ничего серьезного — обычная крапивница. Но Наташка придавала этому факту важность эпических масштабов и наложила на себя добровольную епитимью, ибо мать должна страдать наравне со своим ребенком.