Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 75

Неловкие от нетерпения пальцы путались, застревали в шелке юбки, резинках белья, в их мягкой кружевной манкости. Алчно тянули вниз, сдирая с напряженных, судорожно сжатых бедер.

Какие у нее трусики?

Белые.

Стринги? Дебольский сделал шаг в раскрытые двери лифта и привычным, тысячи раз повторенным жестом достал из кармана ключи от квартиры.

Или обычные? Наверное, обычные. Кружевные, совсем тонкие. Они так низко спущены на плоском, втянутом животе, что она всегда ощущает кожей прохладу своей юбки. Так низко, что почти открыт лобок.

Или, может, — он открыл дверь (привычно щелкнул замок, окутала тишина, но Дебольский заранее знал, что Наташка со Славкой придут через двадцать минут, как всегда, как каждый день) — может, Зарайская не носит трусики? Может быть, не всегда? И иногда ее ноги сжимаются так тесно, потому что на ней совсем нет белья? И ей это приятно?

— Саш.

Он вздрогнул и отвлекся от своих мыслей. Вечерело, они уже тихо ужинали, сидя на кухне. И сам Дебольский без интереса ковырялся в тарелке, глотая что-то сухое и безвкусное, вкуса чего не мог ощутить.

— Ты чай будешь? — видимо, в который уже раз повторила вопрос жена.

И Дебольский почувствовал смесь усталости и раздражения:

— Да не хочу я, — огрызнулся он, — захотел бы — сказал бы.

И поднялся из-за стола. Ушел, так и не поев, оставив сосущий голод в желудке. Сосущий голод во всем теле.

В зале не горел свет, в мутном сумраке проглядывали привычные очертания вещей. Узнаваемые настолько, что их видишь в кромешном мраке, не наткнешься даже с закрытыми глазами.

Только из Славкиной комнаты пробивался острый резкий отсвет настольной лампы: он, как обычно, как каждый вечер каждого буднего дня, делал уроки.

А куда они пошли: к нему, к ней?

Наверняка он живет на съемной квартире. Скорее всего, дешевой и однокомнатной. Из тех, которые сдают старушки.

У него не убрано, и посреди комнаты стоит разложенный с утра диван. Он не ждал гостей. И не заправил постель. Белое, в голубой цветочек, хлопковое и побледневшее от стирок белье, смятая подушка и скомканное одеяло в ногах.

Он опрокидывает на диван женщину в расстегнутом пиджаке, концы шарфа оплетают ее плечи, путаются в волосах. В душном мареве горько-сладких духов она тонет в чужой смятой постели. Голова ее откидывается на скомканном одеяле, и мужчина целует — целует — ключицы, шею, подрагивающую, рдеющую судорожным дыханием грудь.

Он стискивает пальцами острое колено, отводит в сторону, притягивает, заводит себе за спину. Навалившись сверху, раскрывая ее под собой. Острый каблук утыкается в подушку, которая хранит отпечаток его головы.

Мужская рука у нее между ног, и она сдавленно стонет, этот звук едва можно расслышать, но он есть.

Целует губы и, жадно сминая одежду, прижимает к себе остро-ломкое податливое тело. Зарайская беззащитно закидывает руки за голову, шея ее прогибается, и губы дрожат. Мужчина, ворохом задрав юбку, скрыв лихорадочный живот под ее складками, утыкается лицом ей между ног. Жадно, порывисто всасывает, будто целует. И лижет, стискивая пальцами ноги, сминая языком влажные трусики, впитывая томительно-душный, приторный запах. Вкус морской соли.

Она судорожно стонет, дергается, поджимая плечи, колко напрягая остро согнутые, широко разведенные колени. Кончает, больно стискивая пальцами его плечи. Кончает-кончает, у нее оргазм.

Спал Дебольский плохо. Его всю ночь мучили вязкие, муторные сны, какие-то неясные, непонятные, из тех, которые никак невозможно вспомнить после пробуждения. И проснулся разбитым, уставшим. Мысль о субботе уже не радовала.

Дебольский, долго глядя в бритвенное зеркало на свое отечное лицо, нехотя, заставляя себя, нанес на щеки тугую, надсадно пахнущую пену и взялся за бритву. В раскрытой двери за спиной он видел прихожую, коврик. Неаккуратно расставленные пары обуви, сумки, брошенные на обувницу.

Какая она в сексе? Пассивная и податливая?

Трепетно-доверчивая? Или резкая — порывистая?

Зарайская, нетерпеливо распахнув дверь, втащила мужчину за руку в свою квартиру. Горячо дыша, дрожа в его руках, когда он хватал ее, прижимал к себе, присасываясь к шее, к ключицам.

Нога в узкой туфле с острым шипастым каблуком согнулась — юбка обвила тонкую икру и провисла. Женщина не глядя распрямила колено и с грохотом захлопнула дверь. А сама, подавшись вперед, прижала к ней мужчину. Окутав горько-сладким запахом квартиры, пропахшей ее духами. В сумраке горячно блестели белки ее глаз и мокрые, жадно приоткрытые губы.

Она потянулась вверх, обвивая мужчину руками, притираясь в поцелуе к его телу. Сильные ладони, теряясь в концах шарфа, плутая в длинных волосах, наощупь, сминая, жадно шаря, опустились по спине, сжали худые ягодицы. Вдавливая пальцы в ложбинку.

Женщина горячо выдохнула в алчущие ее губы, с влажным звуком, прогремевшим в звенящей, слепоглухонемой тишине, вытащила язык из его рта. Шелест притирающейся мужской и женской одежды взрезал барабанные перепонки: она неосязаемым, нечувствительным жестом опустилась вниз. Поджала острые, режущие темноту колени. Села на корточки — оперлась на мыски — каблуки с бесстыжей откровенностью оторвались от пола.

И прижалась горячими губами к его паху.

Дебольский передернулся и отвел бритву от щеки. В пене расплылось пятно крови с забытой и взрезанной родинки. Он раздраженно бросил невымытый, весь в потеках пены и мелкой черной щетине станок на раковину. Поплескал водой на лицо.

Моложе и живее оно не стало.

За завтраком совершенно не хотелось есть. Он, обычно обладавший таким аппетитом, что глотал быстро, жадно и без разбора, вяло и зло ковырялся в тарелке. Изнутри поднималось какое-то смутное, не дающее покоя раздражение.

И голос жены резал по нервам:

— Давай Славку к твоим родителям отвезем? — предложила она, испачкав палец в плавленом сыре и машинально облизав его. И этот простой бытовой жест почему-то вызвал у Дебольского злость. Тем, что пресный, простой. Тем, что он видел его тысячи и тысячи, нестерпимые тысячи раз. И сейчас он показался неаккуратным, негигиеничным, грубо натуралистичным.

— Зачем? — сварливо огрызнулся он. Не отрывая глаз от кружки с черным, оседающим горечью на языке и в печени, кофе.

Наташка с деланой — явно не доставляющей ей самой удовольствия — веселостью, пожала плечами:

— Отдохнем, побудем вдвоем.

Они раньше много раз так делали. И он сразу понял, к чему она. Но эта мысль, точнее, ее такое грубое, такое прагматическое воплощение, вызвала в нем отвращение. Любовь по расписанию, любовь с родительского разрешения.

— Ты что, от собственного ребенка устала? — с нарочитым негодованием, с правильным, высокоморальным возмущением бросил он.

И Наташка побледнела. Побледнела не сказать чтобы заметно. Не той нарочитой бледностью, о которой пишут в книгах. А едва уловимым движением лица, эмпатически ощутимым изменением тона щек, цвета крови в выступивших на сжатых кулаках венах.

Но ничего не сказала. Сделала усилие и промолчала, со всей очевидностью побоявшись скандала.

Дебольский оставил недопитый кофе и поднялся из-за стола. Ему ничего не хотелось, было душно и знобко, голодно и тошнотно. Не оглядываясь на кухонную дверь, он стянул футболку, принялся застегивать пуговицы рабочей рубашки. Забытой со вчерашнего дня на стуле, не брошенной в стирку. И в рукавах, в воротнике ему померещился надсадный, терпкий, горький, горячий запах духов.

Жена вошла в комнату, когда он уже надел брюки и свитер.

— Ты куда? — ее голос прозвучал шелестом сминаемой вчерашней газеты. Уже вдоль и поперек прочитанной, годящейся только завернуть быстрый перекус для удобства да пряча от непогоды.

В глазах ее застыл вопросительный испуг. Подпитавший смутное злорадство Дебольского. Он промолчал, взял сумку и вышел в коридор.

— Саша! — голос ее резко взвился и стал громким и требовательным. — Куда ты? — уже негодуя бросила жена. Глядя, как он молча прошел мимо, включил свет в коридоре.