Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 77

И, прижимая маркер к бледной коже, мягкой плоти, выводил контуры роз вслед за губами. Оставляя за ними цветущий алый след.

Она вдруг резко откинулась на спинку, и сиденье отозвалось едва уловимым скрипом:

— Мне понравилось. — И легко, жестом незначительности передернула плечами: — Он ласковый. — Улыбка ее стала мягко задумчивой: — И заботливый. Сделал ванну. Принес кофе в постель. В два часа ночи раздобыл мне пирожные.

Дебольскому цинично подумалось, что в гостинице это совсем не трудно. И Зарайская не дура — должна это понимать.

А она принялась крутить на столе ручку и отвлеклась на ее быстрое движение, перебор собственных чутких пальцев.

— Было романтично. Кровать с лепестками роз. Банально, — передернула плечами, — но красиво.

— И как было в кровати? — с решительно отмеренной беспардонностью бросил он в лицо.

Она покрутилась на вертящемся стуле, на мгновение задумалась, будто оценивала, потом кивнула:

— Неплохо, — поразмышляла еще секунду, прежде чем окончательно подтвердить: — Да, неплохо. Приятно. Ласковый, нежный. Старается для женщины. — С лица ее слетела томная нега, и едва уловимый румянец на щеках исчез. Глаза цвета воды заискрили и засмеялись: — Только ортодоксальный, — тонкие губы дрогнули в веселой, насмешливой улыбке. — Из тех, кто никогда не тронет там языком, — на мгновение она подалась вперед, опершись на острые локти. И блеснула девчоночьей смешливой улыбкой: — В его деревне его так не научили.

39

Вечером он купил большой букет роз.

Попытался вспомнить: а сколько уже лет он не дарил жене цветов просто так? И не смог. Дебольский как примерный муж покупал их на Восьмое марта, на день ее рождения, на день рождения Славки и на дату свадьбы (забитую в телефон, чтобы не забыть) — такие вещи каким-то обязательным ритуалом вошли в жизнь. Ему было важно знать, что он хороший, завидный супруг — лучше других, — и купленные Дебольским цветы всегда были очень приличные: непременно свежие, на длинном, как бревно, стебле, обязательно хорошего, модного цвета.

Чаще вторые по цене. Никогда не меньше трех — чтобы не было отзвука унылого, рачительного мещанства.

В этот раз он ничего не выбирал. Даже не смотрел. Купил первые попавшиеся розы — лишь бы много, — нетерпеливо переминаясь, пока неловкая девочка закутывала их в простую прозрачную фольгу. И не стал предупреждать жену; позвонил матери, скупо велел забрать Славку из школы — отвезти к себе на ночь, а завтра в школу.

Когда он вдруг — памятью о много лет назад утраченной романтике — появился у нее на работе, Наташка обрадовалась. Наверняка обрадовалась, потому что заулыбалась, взволновалась, даже чуть покраснела. И ни словом ни полсловом не возразила. Прижала к лицу букет — вдохнула аромат. И, хотя не любила оставлять машину на парковке, села к нему на пассажирское, приняла объятия и какой-то скованный, неуместный поцелуй. Положила букет на колени.

Но глаза у нее остались нервными, беспокойными: всю дорогу до гостиницы, в фойе, в лифте.

Про гостиницу она тоже ничего не сказала и даже не спросила, будто так и надо, будто давно они к этому привыкли, и в пошлом номерном сексе не было ничего сладко неприличного, возбуждающе бесстыдного.

Дебольский открыл магнитно-общественно-доступную дверь и пропустил жену вперед. В стесненные объятия прилизанного, публичного комфорта: с мягким ковролином, гладко-ровно заправленной кроватью, остропрямоугольными угловатыми подушками. Дебольский вошел и нутром, пенисом почувствовал, как возбуждающе, непереносимо пахло в гостинице сексом.

Потому что, если ты в своем городе привел в номер женщину — даже когда это собственная жена, — цель одна: ты хочешь ее поиметь. Совокупиться, спариться.

Дебольский захлопнул створку и притянул жену к себе, прижимаясь к ее губам. Все последнее время он ходил в каком-то вязком, мучительном, утомительном состоянии постоянного сексуального напряжения. И когда язык оказался в горячем рту женщины, член мгновенно взволновался — встал, натянув приличную ткань офисных брюк, будто только этого — нетерпеливо, алчно — ждал. Но вкус этого поцелуя Дебольскому не понравился. Он был квелым и бесцветным, с остающимся на губах химическим душком помады. Раньше он этого не замечал или был настолько непритязательным?

Но возбуждение нарастало само собой, ему было все равно, насколько вкусен этот поцелуй: в паху потянуло, загудело. Пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы оторваться, вытянуть язык из горячего рта.

— Я принес шампанское, — улыбнулся и тихо сказал он Наташке на ухо. Вдохнул неприятный, неестественный запах шампуня.

Шампанское пили, сидя на кровати. И Наташка — не дура же — уже разделась до белья. Большая грудь ее, поднятая тяжелым кружевным лифчиком, заставляла Дебольского нетерпеливо сжимать зубами край бокала. Виски у него покрылись испариной. Ему хотелось отчаянно до непереносимости.

И даже неприятная, обычно вызывавшая досаду, складка на животе жены сейчас возбуждала.

Пришлось сдерживаться, чтобы первый поцелуй в постели вышел нежным, почти ласковым. И не выплеснуть разом все, что кипело и обжигающе клокотало внутри. Не перевернуть грубым махом на живот, уперев на колени, заставив кверху зад, и воткнуться в нее до упора с дикой алчностью пещерного человека, оплодотворяющего самку в густой траве.

Он целовал Наташку, придавливая ее к кровати, и чувствовал, как от сплетения языков неистовствует тело — бьет кровь в ушах. Едва дождался того вожделенного момента, когда уже можно будет это сделать, заставляя себя терпеть, чтобы хоть немного дать подготовиться жене.

И когда — наконец! наконец-то! — вошел, в первый момент даже почувствовал то самое, искомое, алчно ожидаемое наслаждение. Член оказался внутри, и Дебольскому стало нестерпимо хорошо. Но почему-то наслаждение это было не таким острым, как он ожидал. Дебольский почувствовал тонкий, но заметный укол разочарования.

Однако продолжил двигаться: сначала горячо и надрывно, тяжело хрипя в душно пахнущие, рассыпавшиеся по подушке волосы, потом медленно и глубоко, приподнявшись на руках, чтобы видеть под собой тело.

Он двигался, и двигался, и двигался.

Но уже через пять минут размеренных толчков неожиданно понял, что возбуждение его не нарастает, а уходит. Ему становилось скучно.

Наташка старалась: обычно она не была очень уж активной в сексе, но сегодня казалась не такой как всегда. Она подмахивала и даже стонала, он чувствовал, как пальцы впиваются ему в спину.

И как сникает и вянет член. Почему-то ему вдруг стало скучно и муторно. Он бы предпочел, чтобы Наташка не шевелилась вовсе. Легла, как бревно, обмякла и позволила удовлетвориться.

Эта краткая мысль на мгновение вернула Дебольскому возбуждение. Но вернулось оно только для того, чтобы снова покинуть. Он сделал над собой усилие, увеличил темп — по вискам уже потек пот, — Дебольский закрыла глаза. И ощутил горько-сладкий аромат духов — член резко болезненно дернулся, взволнованно напрягся.

— Перевернись, — прохрипел он, задыхаясь. И нетерпеливо, с резким хлюпающим звуком выйдя, поставил Наташку на колени. Ему всегда нравилась эта поза. Благодарно поцеловал в шею, облизав мокрую от испарины кожу. И в нос снова ударил неприятный душок шампуня, уже смешавшийся с его собственным мгновенным запахом свежего пота.

Он представил белую пену ванной. Которая облизывает острые плечи и длинные, тянущие взгляд волосы: слипшиеся, потемневшие, скользящие по мокрой спине, облизывающие напряженные лопатки.

Женщина, распаренная в горячей воде, тяжело, надрывно дыша, откидывается на бело-кафельный край. Разводит колени. Но темная вода мелькает лишь на мгновение, расстояние между ними тут же скрывает духмяная пена.

На висках ее томятся от жара капли пота; дымные, невидящие глаза широко распахнуты, и ресницы отяжелели, набрякли от воды.

Дебольский почувствовал запах пены, запах той женщины. И увидел, как отстраненно туманно смотрит она на ласкающую ее мужскую руку, которая гладит острые плечи, ключицы, спускается в манкую белую пену…