Повесть, которая сама себя описывает - Ильенков Андрей Игоревич - Страница 22

Перебежал дорогу в неположенном месте. Докопался по этому поводу мент, стал залупаться. Стива навалял ему, купил водяры, возвращается — а навстречу Пулемет. Взял ее за шкирку, привел домой.

Сели в лифт, поехали. Стива лифт застопорил, Пулемета поставил на колени и накормил. Буквально накормил, с проглотом. Прекрасный массаж! Пришли домой. Он обеим велел раздеваться. Проинструктировал, кого лизать, где лизать, что делать друг с дружкой. Пока они барахтались, разделся и включился. Присунул, накормил. Достал веревку, связал руки Клавушке за спиной, перекинул конец через люстру и подвесил. Пулемет ее в это время лизала, а Стива присунул. В анус. Связал Пулемету щиколотки, поднял ноги вверх, взял брючный ремень и стал стегать ее по ляжкам. Клавушка в это время у Стивы отсасывала. Накормил. Пулемет стонала, кричала, извивалась: «Сильней! Сильней! Еще!» Оставил ее на некоторое время с задранными к потолку ногами и подрочил сверху. Достал кандалы, ошейники и хлыст…

И вдруг на голову Стивы обрушился удар. Это Олежек Космодемьянский не стерпел, стукнул, да так и остался сидеть с побелевшим сжатым кулаком.

— Ты че?! — поразился Стива, потирая макушку.

— Харе, нанюхались! — ответил тот внезапно охрипшим голосом. Губы его дрожали, глаза налились кровью, а лицо, наоборот, было необычайно бледным.

Скажут — не может такого бывать, чтобы глаза налились кровью, а лицо, наоборот, было необычайно бледным. Уж одно, скажут, из двух. И будут наши воображаемые оппоненты правы. Но только не по отношению к Олегу Кашину. Он был при жизни человеком не совсем дюжинным. Он — особенный человек, он как бы Рахметов в честь Бахметова.

Зададимся на первый взгляд праздным вопросом — почему он вообще комсомольский активист? То есть как можно сочетать в себе живой ум, острый интерес к окружающей жизни, некоторую пылкость даже чувств и темпераментный темперамент с вот этим самым делом? Скучным, иссушающим душу и иступляющим ум комсомольским активизмом и пассивизмом? Схоластикой с этой — как?

Ответить ли, что, кроме Олега Кашина, председательствовать было решительно некому? Так ведь это будет не ответ, а чистейшей воды тавтология, мюридизм и младогегельянство. Некому, правильно, но именно потому и некому, что, как усомнено было выше, не можно сочетать в себе живой ум, острый интерес к окружающей жизни, некоторую пылкость даже чувств и темпераментный темперамент, характерные для, в общем-то, всех юношей и девушек, с этим вот самым делом!

Когда в классе его зовут Павкой Засулич, а то и Засунич, он не обижается, понимая ограниченность товарищеской фантазии. В том смысле, что трудно определить его одним метким словечком, очертить его личность одною резкою чертою, ибо не рыж он и не ушаст, не тучен и не длинновяз. А тут метонимия по смежности налицо. А те, зовущие, они тоже не в упрек — они тоже прекрасно понимают, что кому-то надо быть, а кроме Олега, решительно некому.

Почему некому? Нетрудно сказать.

Все знают, что прежде поста Генерального Секретаря ЦК КПСС, на который согласен всякий прямо сейчас, даже пианистка Лена Лапкина бы не отказалась, надо сначала побыть комсоргом класса. Однако конкурс на это место невелик, иному голову разбей — не согласится, а если вообще не бить, то и никто, кроме Кашина, не согласится. За это его прозвали Олегом Кошевым.

То же самое, как это ни поразительно, отмечается и на уровне общешкольного комитета комсомола. Там уже и до Черненко рукой подать (относительно, конечно), и публика, казалось бы, сознательная, а нате вам — и там каждый готов прикинуться паралитиком (и бывали такие случаи), только бы не стать секретарем.

Кашин в свои неполные семнадцать имел уже причину удивляться человеческой природе, но он этого не делал, а принимал все как есть. А что удивляться должен именно он, это легко доказать: отличник прекрасно понимает двоечника, радующегося тройке, но двоечнику никогда не постичь слез отличницы над четверкой. Понятно? Нет? Ну конечно, вот именно об этом-то мы и говорим! Нам тоже непонятно, а делать нечего. Вот так и вся наша жизнь…

Люди часто смеются над так называемыми «правильными». Но редко задумываются над тем, что эти самые «правильные» в душе еще пуще смеются над неправильными. Олег тоже понимал, что правилом был он, а все остальные — исключениями. Возьмем ту же Лену Лапкину… Впрочем, лучше оставим ее уже, а то черт знает до чего договориться можно.

Главное не это. Главное — совершенно неважно, кого больше. Иногда целый класс, включая учительницу, не может решить задачу повышенной трудности, но единственный ответ в конце учебника — правилен, а все остальные, сколько бы их ни было, — нет. И ответ, хотя в данной ситуации он один, не индивидуалистичен. А весь класс, включая недалекую учительницу, — напротив, безмозглое человеческое стадо индивидуалистов. Ответ в потенции коллективен, а сборище недоумков в интенции по сути стадно. А чем отличается чувство коллектива от чувства стадности? Тем же, чем коллектив от стада, — сознательностью! Один сознательный человек — это уже коллектив, как в математике есть множества, состоящие из одного члена. В то же время миллион несознательных — устрашающее сборище индивидуалистов.

И вот вам, в заключение, демократия подлинная и мнимая! Пусть двести миллионов американцев совершенно свободно выбирают своего дурацкого президента — от этого они не становятся коллективом, поэтому и назвать это демократией нельзя, ибо нет исполнения коллективной воли. И вот вам, в заключение, в чем сила сознательных масс! Материя важнее сознания, но сознательность выше материи, чему подтверждением служит вся история КПСС. То есть СССР.

Сознательность — высший дар, нисходящий на человека и делающий его высшим существом, невзирая ни на ум, честь и совесть, ни на деловые качества. Этим все объясняется — и победы социализма, и космос, и все тому прочее назло западным аналитикам — умные и добросовестные теоретики (хотя часто и недобросовестные), они в любом случае не ощущают дуновения Сознательности, этой солнечной пыли мироздания, и потому ни черта ни в чем не понимают.

И можно сказать резче — напрасно мы так уж гордимся своими достижениями. Все они — лишь эманация Сознательности, которая присуща нам с октября семнадцатого, а вовсе не построена пятилетками. Исчезни Сознательность сегодня — и на месте БАМа будут болота, Атоммаш и Братская ГЭС превратятся в хаотические рытвины, местами радиоактивные, а там, где сейчас лежит трубопровод «Сибирь — Западная Европа», не останется ВООБЩЕ НИЧЕГО. Это не образно, а в самом прямом, физическом, смысле.

Поясним.

Конечно, кому-то покажется, что такая гипотеза противоречит вульгарному материализму — куда-де исчезла материя? А надо побольше читать Ленина, и все прояснится. Вульгарный материализм давно перечеркнут диалектическим, а материя — о, она уже начинала исчезать в начале столетия, уже физики видели признаки надвигающейся катастрофы, не только поэты-символисты завывали о ней, наука предупреждала! И тогда-то Ленин, отложив в сторонку революционную агитацию, забросив философию и политэкономию, вплотную занялся электроном и атомом, установил их неисчерпаемость и, прикрывая планету тщедушным тельцем, спас материю! Хотя бы за то, что вы теперь дышите воздухом, ходите по траве, едите свои ланчи, господа, а не болтаетесь в разряженном хаосе, вы должны низко поклониться! Помните — в начале нашего века материя уже начинала исчезать!

Во всех отношениях, за исключением сознательности, Олег был вполне обычным юношей. Среднего роста, плечистым и крепким. Но умище-то, умище куда прикажете девать? И он чувствовал колоссальный разрыв между собою и всем прочим человеческим стадом. Разница между ним и остальными точно была дьявольская, дьявольская разница.

Вот Кирюша вечно воображает себе проституток. Он сам рассказывал, и даже в подробностях. Прикольные, между прочим, подробности! Но это в сторону, а вот если серьезно — то это, конечно, несерьезно, но нужна известная смелость и для того, чтобы подумать — проститутка. Но и отрицать такую возможность можно только напоказ. Это понятно, да? Опять непонятно? Охо-хо уже…