Конец света. Русский вариант (СИ) - Афанасьева Вера - Страница 41

 –Общественный резонанс – дело мелкое, если речь идет о подлинном искусстве.

 – Боюсь, вы до конца не понимаете, о чём идет речь.

 – Да чего тут понимать-то, любезный? Вы предлагаете мне стать режиссёром фильма «Конец света». А я отказываюсь.

 – Вовсе нет. Я предлагаю вам стать режиссёром реального конца света, поставить настоящий Апокалипсис.

 Все встало на свои места. Араб спятил от своих дармовых денег, у него паранойя и мания преследования. Сверхидея о конце света, лабиринты коридоров, чтобы не напали враги. Наверняка и бункер где-то есть. Увидеть конец света в реальности ему, психу, просто необходимо, чтобы наконец-то пережить наяву изнуряющий страх. Сделать себе что-то вроде прививки. А в Столице он живёт, потому что здесь, в этом дурдоме, легче всего спрятаться. И Никола Сергеевич, несмотря на явно существующую опасность, не отказал себе в удовольствии задать именно тот вопрос, который ему хотелось:

 – Вы псих?

 – Не думаю, что меня следует так оценивать.

 –И что нам предстоит делать? Кинуть на столицы мира нейтронные бомбы? Боюсь, на это не хватит ни ваших денег, ни моей безнравственности.

 – Зря вы так, Никола Сергеевич. Я вовсе не об этом. Я предлагаю вам совсем другую, гораздо более мягкую, но интересную идею. Выслушайте меня, и если вам не понравится, вас сразу же отвезут домой. Это займет ещё несколько минут.

 Никола Сергеевич знал, что с сумасшедшими лучше не спорить, и решил выслушать безумного араба до конца.

 – Я хочу поставить перфоманс, гигантский спектакль на пленэре, сценой для которого должна стать Страна. Или хотя бы та её часть, которая понимает, что такое конец света. Разумеется, речь идет о мистификации, об игре, об иллюзии, о том, что все будет понарошку. И главное тут – чтобы никто не догадался, что это всего-навсего постановка, чтобы все поверили в то, что это правда. Иначе смысла нет. Действие должно быть максимально правдоподобным, а самый правдоподобный спектакль – это фильм. Поэтому я и решил обратиться именно к кинорежиссеру. Театральщики склонны перегибать палку, слишком много надрыва, да и техника совсем другая.

 – А как же люди?

 – Мы никого не будем лишать имущества, крова, здоровья, никого не будем убивать. Мы просто поиграем с людьми в страшную, но интересную игру, обманем весь мир, почему бы и нет?

 – Но ведь кто-то может просто умереть от страха.

 – Где это вы видели тех, кто умирает от страха? В том-то и дело, что людей трудно напугать, от страха никто не умирает. А уж в наши времена – и подавно. Никто ничего и никого не боится: ни бога, ни чёрта, ни власть, ни других людей. Напротив, люди хотят страха, используют любую возможность, чтобы его получить. Общество давно лишило людей возможности бояться, оставив им лишь легкие опасения по поводу всякой социальной чепухи. А ведь страх – природный, основной инстинкт. Вот я и дать людям эту возможность. Но уверяю вас, если кто-то и напугается, то совсем немного, не больше ребенка, смотрящего фильм ужасов. Но большинство получит удовольствие.

 – У вас мания величия.

 – Вовсе нет, я просто хочу сделать то, что должен.

 – А сами-то вы почему не беретесь за режиссуру?

 – Есть вещи, которые сам я сделать не могу.

 – Вы хоть представляете, каких это потребует денег?

 – Моего подземного ресурса с лихвой хватит на всё. Кроме того, я организовал  наземный концерн и надеюсь получить кое-какую прибыль.

 – Что будете продавать, индульгенции?

 – Поверьте мне, перед концом света можно будет многое что продавать, вплоть до билетов на космические корабли, увозящие на безопасные планеты. Но главное, конечно, средства защиты. Гордыня ведь, и многие искренне полагают, что от конца света можно спрятаться в подземном убежище или в противогазе. Но мои специалисты придумали гораздо более хитрые штуки. Про ракеты, разумеется, я пошутил.

 – Но зачем вам перфоманс? Для мистификации вполне достаточно медийной шумихи. Вам куда дешевле обойдется покупка нескольких газет и телеканалов, которые будут писать и показывать все, что вам заблагорассудится. И даже покупать не надо, достаточно ангажировать.

 – Вы меня удивляете. Ну кто в наше время верит газетным новостям, а тем более  у вас? Все же открывают газеты со словами: ну-ка, поглядим, что они ещё тут наврали. Чтобы мир поверил, необходимо, чтобы в реальности действительно что-то происходило, и были тому свидетели. Но не это главное. Считайте, что таким образом я хочу войти в историю.

 – Но почему именно наша Страна? Мало, что ли ей досталось?

 – Во многих смыслах она оптимальна

 – Но в любом случае, все это пахнет криминалом, и будет стоить мне имени, а скорее всего, – и свободы.

 – Моя деятельность не более криминальна, чем  любая нынешняя. Что же касается вас, то, конечно, ваше имя должно держаться в глубочайшей тайне. Вы займетесь этим проектом инкогнито, и кроме нас с вами никто не будет знать об этом наверняка. У вас будет чистейшее алиби.

 – Но в чем тогда моя заинтересованность, если даже славы у меня не будет?

 – Вы получите хорошие деньги. И после того, как все закончится, а проект рассчитан немногим более чем на полгода, вы сможете снять такой фильм, какой захотите. Кстати, сейчас этим своим разговором я дарю вам оригинальный сюжет: вы можете снять фильм и об этих событиях. А я помогу вам. Но главное – никто и никогда на свете не ставил спектакль для такой огромной и сложной аудитории. Разве этого мало?

 Никола Сергеевич молчал.

 – Решайтесь, именно сейчас самое подходящее время – публика подготовлена. Вы можете потребовать всё, что вам необходимо для постановки. И всё будет тут же сделано, на проект уже сейчас работают тысячи людей. Начать предполагается в ночь на двадцать второе июня.

 – Как войну. А закончить?

 – Двадцать второго декабря. Подумайте: никогда и ни у одного режиссёра не было столь многочисленной, заинтересованной и впечатлительной публики. Вы получите огромное удовольствие и невероятный, ни с чем не сравнимый опыт. И это ваш последний шанс сделать нечто необыкновенное.

 – Что я должен сделать, если соглашусь?

 – Немедленно приступить к работе. А для этого под благовидным предлогом уехать из столицы и укрыться в специальном месте. И никому ни слова.

 – Смогу я предупредить родных, чтобы они не волновались?

 – Ни в коем случае. Что знают двое, то знают все. Мне нужна абсолютная тайна.

 – Я могу подумать?

 – Нет, у меня нет времени.

 – Что будет, если я откажусь?

 – С вами ничего, но вы дадите мне клятву молчать.

 Никола Сергеевич задумался. Он всё про себя знал и давно научился говорить себе правду. Да, он и в самом деле слегка не дотягивал до гениев. Это было то крохотное «слегка», которое отличало талантливого Зощенко от гениального Гоголя. Да, у него есть вкус, ум, способности, но недостает нравственного закона внутри, заставляющего художника делать так, как должно, а не так, как хотят другие.

 А он всегда делал так, как хотят другие. И дело было вовсе не в трусости, не в страхе перед властью – не боялся он никого, а в желании нравиться всем. Как там у Бэкона? Призрак театра, фантом, заставляющий изменять себе во имя успеха. Это сильно снижает планку, и он сам её снизил. А ум и талант, работающие не в полную силу, умаляются. Да, он знает, что его песенка спета, оттого ему так и плохо в последнее время. Да, он разменялся, распылился, рассеялся, сделал много хорошего и интересного, но ничего – превосходного и поразительного. Талант нельзя пропить, но его можно растратить и проиграть. Да, это его последний шанс сделать что-нибудь выдающееся.

 – Ваше слово?

 – Я отказываюсь. И даю клятву.

 – Что ж, свободу выбора отменит только конец света. Очень сожалею, вы подходите мне. Но не буду вас задерживать.

 Самаэль нажал кнопку.

 – Лиля, проводи гостя. До свидания, господин Яхонтов.

 – Прощайте.

 Вошедшая Лиля снова выглядела мышью, но это уже не волновало режиссера. Никола Сергеевич поклонился Самаэлю, вышел из кабинета, протиснулся в узкую дверь приемной и пошел за девушкой.