Восковые фигуры - Сосновский Геннадий Георгиевич - Страница 31

— Да-да, я помню ваш первый разговор тогда на берегу, вы только что прилетели, я все слышал, — сказал Пискунов, потупив глаза; краска бросилась ему в лицо. — Но в чем же причина размолвки?

— Мой мальчик! Вы должны знать: Герт был для меня всем — отцом, учителем, мужем. А теперь я вижу: все рушится, он не сможет переломить себя. И не захочет. Нет-нет, внешне все остается по-прежнему — он заботлив, ласков, предупредителен, и даже слишком. Но человек не может жить, постоянно опутанный ложью, какие бы формы она ни принимала. Как липкая паутина, она обволакивает мысли, чувства, желания — все! Приходит самое страшное — равнодушие, безнадежность! — Уилла стиснула руки. — Что же мне делать? Душа находит прибежище в любви, а иначе холод, пустота…

Справедливости ради скажем: с каким бы сочувствием Пискунов ни слушал это признание, в душе его колокольным звоном пела надежда.

— И все же, почему вы отвергаете, не можете допустить, — проговорил он с горячностью. — Разве его идея так безумна?

— Насилие во имя великой цели? — Уилла горько рассмеялась. — Какой абсурд! Хорошо, я вам объясню: Герт утверждает, что пороки не существуют сами по себе, в том числе и социальные. Их носители — конкретные люди. И он нашел способ якобы сделать их зримыми для всех. Нравственный критерий преобразуется в особую физическую субстанцию. Бескровно. И тогда люди смогут отторгнуть носителей этих пороков, подобно тому как общество изолирует тех, кто преступил закон. Так утверждает Герт.

— И вы не согласны?

— Конечно! Эта идея ложная. Последствия могут быть катастрофическими. Почему я так уверена? Ах, меня гнетет предчувствие. Ведь путь к истине ведет через сердце, а не рассудок, как принято считать. Женщина думает сердцем, поэтому она реже ошибается. Я понимаю: бессмысленно его удерживать. Это произойдет рано или поздно, и, чувствую, скоро. Почему я так уверена? — повторила Уилла, словно проверяя себя еще раз. — Потому что многое открыто моей душе. Люди нашего времени легче угадывают мысли и чувства других людей, это спасает их от многих заблуждений… Я здесь мало кого знаю, но знаю твердо: вы мой единственный и самый преданный друг! Я почувствовала это с той первой минуты, когда… Ах этот легкомысленный танец! — воскликнула Уилла, перебив себя, и густо покраснела. — Идя сюда, на берег, — продолжала она, не сводя с Пискунова глаз, все еще во власти неприятного воспоминания, — я думала о вас и звала, и то, что вы услышали и пришли, разве это не говорит о близости наших душ? Вместо тягостной обязанности являть на поверхность бледные тени чувств, изо всех сил вдувая в них жизнь, как воздух в детские шарики, чтобы создать иллюзию праздника, увы, уже отошедшего, — вместо этого хочется искренности и простоты. И то, что вы меня любите… Ведь я не ошибаюсь, правда? Мой мальчик, вы весь дрожите. Милый мой…

Пискунов, не отвечая, словно в горячечном бреду схватил руку Уиллы и стал покрывать ее поцелуями, будто плотина прорвалась под напором чувств. Не отнимая руки, Уилла с тихой нежностью и печалью смотрела на склоненную к ее коленям голову и тихонько гладила его волосы, редкие, истонченные, с ранними залысинами. А он целовал теперь ее пальчики, по-детски трогательные, все вместе и каждый в отдельности. С тяжелым вздохом Уилла крепко сжала ладонями его виски; чувствуя, как горячие токи хлынули от нее ему навстречу, он погрузился взглядом в темные озера ее длинных глаз, в бездонную пропасть ее души — провалился в сладкую невесомость, почти теряя сознание. Сколько это длилось? Миг или вечность? Он слепо шарил губами, спускаясь все ниже, пока не почувствовал упругую мягкость груди и острый, наполненный внутренним жаром прохладный сосок. И тогда, чуть застонав, она его отстранила, с нежной настойчивостью, с непомерно трудным усилием отвела от себя его голову. Преграда, их разделявшая, была так тонка, так хрупка, что еще мгновение, и, казалось, она не выдержит, рухнет, и оба они ринутся в открывшуюся брешь навстречу друг другу. Но преграда выдержала. Они сидели молча, не замечая этого молчания, живя одним чувством, дыша одним дыханием. Пискунов сказал, не вполне еще владея голосом:

— Если бы меня не одолевали сомнения… Если бы я знал, что вы реальность… Я не совсем здоров… Милая У, эти мгновенья… Многое я угадал и описал в своем романе. Но это же ненормально, правда? Надо мной просто смеются, бред, фантазия… И теперь… и поэтому…

— Успокойтесь, мой мальчик! — Уилла мягко его пресекла. — Мир людей вашего времени отуп-ляюще ограничен: дом, семья, работа, редкие развлечения, изнурительные заботы… Но есть ведь и другой мир, пределы которого необозримы. Это все то, что за чертой реальности. И разве мы не проживаем десятки жизней в собственном воображении, в мыслях своих и мечтах? Мой милый мальчик, не думайте, кто я на самом деле. Если бы я знала сама! — Уилла усмехнулась с печалью и долго сидела, молча сжимая тонкие вытянутые руки, далекая в своих мыслях. — Но так и быть, я вам открою истину. Мы, я и Герт, действительно существуем на свете, мы прилетели из будущего. Все очень просто: реальность и созданные вами образы соединились, вы нас предвосхитили силой своего таланта. Это редкая способность, проникать сквозь время, ею обладают единицы.

Пискунов какое-то время обдумывал услышанное и вдруг спросил упавшим голосом:

— Тогда выходит, это правда — вы и Захаркин? Невероятно! Вы?

Уилла со свойственной ей быстрой изменчивостью настроения прямо-таки расхохоталась, воскликнув:

— Ой, ну не будьте же таким ревнивцем! Ну да, мы познакомились. Он живет напротив, и я была у него дома, перебралась по ниточке. Таким способом у нас пользуются влюбленные мальчишки и девчонки. Вы должны знать, мой друг, я ведь тоже ищу какие-то способы влиять… — И поспешила добавить: — Да нет, между нами не было ничего, какая нелепость! Вы меня вынуждаете… откровенно признаться… И мне кажется, я пытаюсь обмануть себя. — Уилла бросила на Пискунова короткий взгляд. — Я должна это скрывать, таковы правила вечной игры между мужчиной и женщиной, но не хочу. С тех пор как мы здесь, меня все время влечет это место. Вы подсматривали из-за кустов, а потом… Ах, мне стыдно вспоминать! Вела себя, как глупая девчонка! Я не запомнила вашего лица, только взгляд, но он вмещал так много! С тех пор он все время преследует меня.

— Уилла, любовь моя! Возможно ли? — Пискунов трепетал. — Смею ли надеяться? — Речь его прервалась.

Уилла приблизилась, долго смотрела глаза в глаза, а затем поцеловала нежно и печально, как бы скрепляя их тайный любовный союз, но не обещая скорого продолжения.

— Ну все, а теперь иди! Иди, мой мальчик. Я не могу разрываться между двумя. И не ищи со мной встреч. Может быть, настанет время. Я дам о себе знать сама! — Она чуть оттолкнула его движением ласковым и повелительным, и столько муки было в ее глазах, что Пискунов содрогнулся — от жалости, от любви, от желания подставить плечи под ее нелегкую ношу.

Он шел не оглядываясь, в отчаянии, ничего перед собой не видя. Берег был пустынным в этом месте, лишь вдалеке копошились фигурки людей на пляже. Белесое полуденное небо источало зной, Михаил не чувствовал ни палящего солнца, ни обжигающего ноги песка — туфли он где-то потерял и шел босиком, похожий на Иисуса Христа в пустыне. И вдруг остановился, наскочив на препятствие. Прямо перед ним был деревянный топчан, но не пустой. На топчане лежал труп утопленника. Острые ступни ног с торчащими пальцами и контуры невидимого лица прорисовывались сквозь наброшенную сверху простыню. Пискунов попятился. Переход был слишком резким, и увиденное лишь скользило по верхней кромке сознания, как ловко брошенный по воде камень, не утопая. Однако замечалась несообразность в распростертой фигуре: сквозь дырочку в простыне торчал сильно напудренный нос, а сквозь другую дырочку, поменьше, что-то зорко блестело, похоже, приникнутое изнутри око. Закрадывалось сомнение: зачем утопленнику напудренный нос, если вдуматься? К тому же заприметилось что-то знакомое в этом органе. Уже заработала мысль, уже близок был к разгадке, как вдруг лежавший на топчане простыню отбросил и явился в полный рост, вскочил на ноги. Это был Алексей Гаврилович.