Восковые фигуры - Сосновский Геннадий Георгиевич - Страница 64

— Евлампий Кузьмич, вы просили…

— Спасибо, Валя!

Прокурор, человек уже пожилой, тучный, рыхлый, был известный водохлеб. Потреблять большое количество жидкости ему было категорически противопоказано, но отказаться от привычного удовольствия, так же, как иному курящему от сигареты, было выше его сил. Ритуал чаепития, видимо, немного успокоил прокурора, лицо его разгладилось и даже как будто немного подобрело.

— Если я вас правильно понял, теперь дело за малым: задержать всех остальных диверсантов и предать их суду по всей строгости закона, доказав тем самым, что мы тут не зря хлеб едим.

— Вы меня правильно поняли, — сухо ответил старший следователь. — Как следует из протокола допроса, резидент получил специальную инструкцию, особо секретную, и несколько ампул с жидкостью, которую он и разбрызгал. Допустим, химический состав жидкости и ее назначение были ему неизвестны…

— Я даже не спрашиваю, как вы добились, что этот ваш диверсант. Семечкин, бухгалтер из десятой автобазы, подписал протокол, — заметил прокурор. — Видно невооруженным глазом, что все это липа от начала и до конца. — Оскорбительным движением он отодвинул дело, уже аккуратно переплетенное в папку. — И почему этим занимается прокуратура? Наша обязанность — уголовников судить.

— Вопрос согласован! — взвизгнул старший следователь. — Сверху была дана команда! Город в панике. Мы были обязаны успокоить!

— Прекрасно, — сказал прокурор, отхлебывая из блюдечка чай. — А как быть с моральной стороной дела? Не будем играть в жмурки. Ведь вы возводите тягчайшее обвинение на невиновного.

— Чепуха! — грубо перебил Кубышкин. Что-то с ним сегодня такое творилось, вот не мог сдержаться и все, а может быть, нужным не считал. — Нечего жонглировать понятиями, которым копейка цена! Виновный, невиновный! Если для пользы дела нужно расстрелять одного или даже нескольких… Десять, двадцать, тысячу… Что в конце концов важнее? — Руками, дрожащими от сдерживаемой ярости, Кубышкин взял со стола дело о диверсантах и спрятал его в портфель. Сел, закинув ногу за ногу. — Если хотите знать мое мнение… Все люди — потенциальные преступники! В том числе и мы с вами. Да, да! Хоть вы и считаете себя непогрешимым. — Он язвительно рассмеялся. — Если большинство все же ведет честный образ жизни, то либо потому, что украсть нечего, либо из-за боязни разоблачения. Страх! Страх — вот что сдерживает так называемого честного человека! — Кубышкин, обычно прятавший глаза, чтобы не прочитали его мыслей, на этот раз посмотрел прямо в лицо прокурору, он чувствовал за спиной крылья. — Представьте себе парадоксальную ситуацию, уважаемый Евлампий Кузьмич. Вы один в государственном банке, все сейфы раскрыты, и ни одного свидетеля… Полная безнаказанность! Что же вы делаете, дорогой коллега? Хватаете телефонную трубку и звоните в милицию: срочно пришлите охрану? Черта с два!

— Ну-ну, любопытно. — Прокурор откинулся на стуле и взирал на старшего следователя из-под очков как на маленькое, но зловредное насекомое.

— Нет, уважаемый! Телефонная трубка на месте. Вы хватаете деньги, деньги! Одну пачку, вторую, третью. Набиваете полные карманы, суете за пазуху — ведь никто не видит, никто не осудит! А сейфы не опустошены даже наполовину. Нужен мешок! И побольше. Тогда вы начинаете судорожно метаться по комнатам в поисках подходящей тары. Наконец находите… И вот мешок полон до краев, пудовая тяжесть сгибает вас в три погибели, только бы не отказало сердце… Но что это, неужели чудо случилось? Ваше больное сердце, печень, радикулит — все забыто, все молчит… И совесть, ваша хваленая совесть тоже молчит, ибо что такое совесть, как не укоренившаяся привычка зависеть от мнения толпы? Или, если хотите, притворство, вошедшее в привычку! А здесь вы один, и вам нет нужды ни перед кем притворяться, изображать добродетель. Никто не видит, никто не осудит! Пот градом стекает с лица, но вы ликуете, каждый мускул трепещет от неудержимой радости — ведь та тяжесть, что давит на ваши плечи, — это сладкая тяжесть свободы. В бумажных купюрах заключены неограниченные возможности. Не нужно больше с утра до вечера корпеть в прокуренном кабинете, выслушивать нудные доклады своих подопечных и листать дела, от которых тошнит, как от рвотного. Вместо всего этого в один прекрасный день можно сесть на раннюю электричку, и где-нибудь на берегу тихой бухты, с удочкой в руках… Не это ли ваш идеал? И ради него вы совершите преступление с такой же легкостью, с какой покараете за него других. Соблюдено должно быть одно лишь условие — безнаказанность!

Старший следователь умолк, чтобы перевести дух. Глаза, которые у него постоянно бегали, теперь горели яростным огнем, тонкие губы сжались, побелели, он весь странно дергался, как заводная игрушка, встретившая на пути препятствие.

Прокурор расстроенно отодвинул стакан. В сущности он был уже стар, и скоро пора на пенсию, а старший следователь был еще молод и полон энергии, злой, несокрушимой энергии, и нечего было ей противопоставить, кроме старомодной веры в человека, — не на словах, а на деле, ибо в каждом, даже закоренелом преступнике он старался видеть что-то хорошее, пусть даже с риском ошибиться. Старый идеалист! В том, что произошло в его отсутствие, было нечто более серьезное, чем следственная ошибка. Все же прокурор удержался от категорических суждений. Сказал примирительно:

— Да, наломали вы тут без меня дров. Этого диверсанта Семечкина немедленно освободить из-под стражи, нет никаких оснований для ареста. И пусть доставят его сюда. А насчет вашей философии… Если это действительно соответствует вашим убеждениям, а не вызвано желанием покуражиться, пококетничать, поиграть в парадоксы… Думаю, тогда вам трудно впредь вершить правосудие. Придется писать заявление об уходе.

Старший следователь облизнул пересохшие губы, похоже, у него начинался жар. Какая-то сила толкала его все дальше и дальше, и он выкрикнул дерзко прямо в лицо прокурору, вздрагивая от бешенства, как от озноба:

— И вы это вещаете непререкаемым тоном! Посмотрим, кто из нас окажется в проигрыше. И кто вам дал право меня судить? Кто из нас лучше, а кто хуже? По крайней мере я взял на себя смелость прямо сказать то, что думаю, а вы скрываете правду от самого себя, боитесь признаться в собственных пагубных страстях, окончательно запутались в паутине лицемерия и лжи!

Валентина зашла, чтобы забрать пустой стакан, и остановилась, переводя удивленный взгляд с одного на другого. С саркастической усмешкой старший следователь повернулся к ней лицом и ткнул пальцем в ее сторону.

— Признайтесь, вам никогда не приходит в голову воспользоваться услугами этой милой особы, злоупотребив служебным положением? Как говорится, седина в бороду, бес в ребро! Сколько раз вы скользили взглядом по ее стройным ножкам! А не вы ли как бы невзначай брали ее за руку и просительно заглядывали в глаза? И не случайно ваше служебное рвение сильно возросло с тех пор, как она здесь! Вовсе не обязательно оставаться после работы с собственной секретаршей вдвоем, не так ли? Тем более по выходным. Но как отказать себе в удовольствии немножко поразвлечься! Почтенный муж, отец семейства! Так в чем же ваше преимущество? Высокая нравственность не только в отсутствии порочных поступков, но и в отсутствии порочных мыслей! Так чем вы кичитесь передо мной? Или ваши намерения были вполне невинны? Посмотрите на эту особу. Сколько в ее лице гордого целомудрия, и какая убийственная неприступность! Да она просто ходячая добродетель! Вы боялись получить отпор? Нет, вы не этого боялись, а нежелательной огласки, слухов, которые могли бы повредить служебному положению, бросить тень на святейший лик! Прежде чем грешить, надо было хорошенько подготовить почву.

— Неправда, неправда это! — выкрикнула Валентина. — У меня муж журналист! Сами ко мне все время лезете своими лапами! — Кубышкин скривился в иронической ухмылке.

— Ха-ха! У нее муж журналист! Напишет заметку о пользе нравственности в правоохранительных органах! Итак, что вы скажете, товарищ прокурор? Последнее слово подсудимого!