Целестина, или Шестое чувство - Мусерович Малгожата - Страница 29

— Ничего подобного, — с неожиданной решимостью повторила тетя Веся. — Как всегда! Палец о палец не ударишь. Живешь как паразит.

— Ох! — крикнула Юлия, в панике оглядываясь на Толека. — Твои шуточки, тетя…

— Я и не думаю шутить. Ты всеми правдами и неправдами увиливаешь от работы. Твоего мужа, если таковой найдется, ждет тяжелая жизнь. Горячо ему сочувствую.

Произнеся эту обличительную речь, тетя Веся отправилась в ванную, чтобы закончить стирку пеленок. Проходя по темному коридору, она улыбалась себе под нос, уверенная, что на сей раз воспитательная акция должна наконец принести плоды.

Ванная была полна пара. Пар валил из бака, набитого пеленками и распашонками. Пособие «Маленький ребенок» рекомендовало белье новорожденного кипятить после каждой стирки. А стирать было что. Младенец беззаботно поливал пеленки и изводил около сорока штук в сутки. Бак, который Цеся приволокла из кухни, вмещал как раз обычную дневную порцию белья. Вошла тетя Веся в голубом переднике и с удовлетворением сообщила, что Юлечке от нее здорово досталось.

— Все сидят в столовой, — добавила она. — И бородач твой там. Красивый мальчик, но помни, Цеся: внешность обманчива. У него во взгляде есть что-то циничное. И вообще, чем позже ты узнаешь какими подлецами бывают мужчины, тем для тебя же лучше.

— Ой, тетя, ну что ты, в самом деле! — пролепетала Целестина; она как-то совсем забыла о существовании пылкого бородача, ни разу не вспомнила, с тех пор как они расстались в подворотне, а теперь ей и вовсе было не до него. — Пеленки чем вытаскивать? — спросила она.

Бак извергал клубы пара, пахнущего вареным мылом.

— Лопаткой, — сказала тетя Веся. — Ах да, тебе звонил какой-то мальчик, когда мы тут стирали. Мама подходила. Велела ему позвонить попозже.

— А где лопатка? — спросила Цеся и взяла у тетки из рук пустой таз. — Он не говорил, как его зовут?

— Сейчас принесу, она на кухне, — ответила тетя. — Мама ему сказала, что ты стираешь пеленки. Сейчас… как же его… кажется, Петрусь… Нет, Ежик.

У Целестины вдруг судорожно сжался желудок. Лицо вспыхнуло, сердце куда-то провалилось, на глаза навернулись слезы.

— Она ему сказала… что я стираю пеленки?!

В то, что Ежи Гайдук ей позвонил, трудно было поверить. Но если звонил он… если звонил все-таки он… это же ужасно. Пеленки! Мало того, что Гайдук ее ненавидит, теперь у него еще появится повод для издевательств: в том, что в душе он будет над ней издеваться, Целестина ни секунды не сомневалась.

— Нет, вспомнила, — сказала тетя Веся. — Павелек.

Цеся почувствовала одновременно такое огромное облегчение и такое огромное разочарование, что единственной реакцией, на какую она оказалась способна, были безудержные горькие слезы.

Ежи Гайдук все-таки вернулся в школу. После того как у него побывала Целестина, его настроение вообще в корне изменилось. Разумеется, Цеся по-прежнему ужасно ему не нравилась или, по крайней мере, он старался, чтоб не нравилась, но ведь она специально пришла к нему извиняться — от одного этого можно было смягчиться. Когда же он увидел через окно, как Цеся выбегает из его подъезда, заливаясь слезами, то едва не помчался за ней следом. К счастью, на глаза ему вовремя попался все тот же бородатый болван — это спасло Ежи от опрометчивого шага.

Так или иначе, он решил вернуться в школу.

И сразу же по возвращении убедился, что приобрел много друзей. Павелек — тот просто ходил за ним по пятам. На несколько дней Ежи с головой погрузился в атмосферу мужской дружбы и солидарности, которая вокруг него возникла. Он даже как будто меньше стал думать о Целестине. Мальчишки потащили его в кино, потом Павел достал билеты на концерт Эвы Демарчик, а потом был хоккейный матч Польша—ГДР, на который отправились всем скопом и попеременно то орали, то дудели в трубу, подбадривая своих. В промежутках между развлечениями одноклассники торчали у Ежи дома, наслаждаясь тем, что рядом нет никаких родителей и никто не запрещает курить «экстракрепкие».

В школе возле него тоже постоянно вертелся народ. Павелек даже с разрешения Дмухавеца пересел к Ежи, навсегда покинув Целестинину парту.

Только Целестина, единственная в классе, смотрела на Гайдука волком. Если вообще смотрела. Чаще всего Ежи приходилось довольствоваться восторженным созерцанием ее профиля с гордо вздернутым носом.

Однако в понедельник что-то неожиданно изменилось. На перемене Цеся сама с ним заговорила. На следующем уроке должна была быть контрольная по физике, и все помчались в физический кабинет в надежде заблаговременно спрятать в столы то, что следовало укрыть от постороннего взгляда. Только поэтому приятели покинули Гайдука, который неторопливо вышел из класса и зашагал по коридору в сторону кабинета.

Шедшая впереди Цеся оглянулась, приостановилась и подождала его. Лицо у нее было бледное и напряженное.

— Ты мне вчера звонил? — коротко и резко спросила она, глядя в сторону.

Ежи ответил, что нет. Он и в самом деле не звонил. Ему бы в голову не пришло такое.

— Угум, я так и подумала. На всякий случай спрашиваю. Я не могла подойти к телефону, потому что… п-писала… стихи, — храбро брякнула Цеся. Потом вдруг вспыхнула, повернулась на каблуках и побежала совсем не в ту сторону, куда надо было.

К сердцу Гайдука подкатила волна умиления. Он побрел дальше, глупо улыбаясь. В тот день они с Целестиной больше не обменялись ни словом, но до вечера из головы не шел ее образ: маленькое личико с круглыми глазами цвета крыжовника.

Около двенадцати Ежи лег в постель. Почитал на сон грядущий Фейнмана, задремал над книжкой, потом очнулся, потушил свет и заснул по-настоящему. Проснулся он на рассвете. Ему снилось что-то удивительно хорошее и приятное, какие-то бесконечные разговоры, в которых он чего-то не успевал досказать; он даже не помнил, с кем разговаривал во сне, но у него сохранилось ощущение радости. За окном было темно, зеленые стрелки часов показывали половину шестого. Ежи закрыл глаза, уткнулся лицом в подушку и постарался побыстрее заснуть, чтобы закончить этот разговор и как можно скорее досказать все, что не было сказано.

Цеся вернулась из школы в ужасно подавленном настроении. У Данки, которая пришла с ней, вид был довольно-таки бодрый. Хотя именно Данка схватила сегодня двойку по математике и огорчаться следовало бы ей.

— Ну что ты за человек? — открывая перед подругой дверь родного дома, спросила Цеся скорее печально, нежели гневно. — Не могу понять, откуда такая беспечность? Ведь если и дальше так пойдет, тебя оставят на второй год!

— Ну, это в самом худшем случае, — сказала Данка, снимая пальто и бросая его на вешалку.

— Хоть бы меня по дружбе пожалела. Что я теперь скажу Дмухавецу? — с горечью воскликнула Цеся.

— Ну, знаешь! — фыркнула Данка. — Ты порядочная эгоистка!

— Что? — растерялась Цеся.

— Девочки, это вы? — крикнула мама из кухни. — Мойте руки и садитесь за стол. Сегодня у нас потрясающий обед!

— Кристина постаралась, — сказала Юлия, выходя из своей комнаты, к груди она прижимала сверточек с Иренкой, что неожиданно оказалось ей очень к лицу. — Войтек вернулся, блудный муж.

В самом деле, усатый Войтек, загорелый и довольный, гладил в ванной пеленки, вкладывая в это занятие всю душу. На нем была рубашка с закатанными рукавами, на ногах — новые шлепанцы Жачека, и вообще он так хорошо вписывался в домашнюю обстановку, что Цеся ощутила легкое беспокойство. Как выяснилось за обедом, не без оснований.

— Войтек временно поживет у нас, — объявила за столом мама, — Нельзя, чтобы молодая семья вечно жила в разлуке из-за такой дурацкой причины, как отсутствие квартиры, это никуда не годится!

Мама не стала добавлять, что Кристина с Войтеком не далее чем сегодня хотели перебраться в комнату, которую сняли в пригороде, и что не кто иной, как она, еще недавно возражавшая против того, чтобы Кристина поселилась у них в доме, предложила молодым супругам комнату, раньше принадлежавшую девочкам, хотя бы до каникул. Она скрывала даже от себя самой, что без памяти полюбила маленькую Иренку и не может представить, как расстанется с этим крошечным существом.