Целестина, или Шестое чувство - Мусерович Малгожата - Страница 35

— О-о-о! — протянул Жачек.

За столом сразу стало тихо.

— Говорю вам, все очень серьезно, — закончила Цеся. — Вы должны что-нибудь придумать.

— Но что? — растерянно спросил Жачек. — Впрочем, надеюсь, это не очень срочно. Раз уж заперлась, пусть сидит, а я пока допью чай.

— Она не выйдет, говорю.

— Что значит — не выйдет? В крайнем случае я позвоню ее отцу, тогда посмотрим, выйдет или не выйдет.

— А кстати, неплохо было бы познакомиться с ее родителями, — заметила мама. — Похоже, они своей дочкой мало интересуются, а? Девочка сидит здесь целыми днями, домой возвращается ночью, и никто даже не позвонит, не спросит.

— Потому что не все матери такие клуши, как… — начал было Жачек.

— Как кто? — полюбопытствовала мама.

— Я боюсь за Данку, — сказала Цеся.

— Так поешь чего-нибудь, Телятинка. — Мама пододвинула дочке тарелку. — Как говорится, живот крепче — на сердце легче.

— Ох, да мне правда сейчас не до этого! Папа, ну пойди, поговори с ней.

— Он бы выполнил эту работу, если б ему заплатили, — бесстрастно бубнила Юлия. — В условном предложении после «if» употребляется Past Perfect. He would have come if she had invited him.[10]

— Ну пожалуйста, подымитесь наверх.

— Проголодается — выйдет, — заявил Жачек, принимаясь за очередной бутерброд. — Ее можно будет взять измором, увидите.

— Да нет же, — рассердилась Цеся. — Вы недооцениваете Данку. Она не такая, как вы все, она человек одухотворенный. Пища ей не нужна.

— Вот это да!

— Она идеалистка. Ест не ради удовольствия, а исключительно для поддержания сил. Не забывайте, что она пишет стихи, — горячилась Целестина.

— Я тоже когда-то писала стихи, — напомнила присутствующим тетя Веся. — И, кажется, даже не плохие.

— I used to live in the country,[11] черт побери! — сказала Юлия.

В конце концов отец все-таки поднялся из-за стола. За папой, разумеется, последовала мама, потом к ним присоединились дедушка с Бобиком. Шествие замыкала Веся. Трое художников остались в столовой. Юлия зубрила английский, а Кристина с Войтеком занялись подготовкой к купанию младенца.

— Можно высадить дверь, — предложил отец, когда Данка, несмотря на многократные призывы, не проявила ни малейших признаков жизни.

Остальные с сомнением переглянулись. Высадить дверь?

На площадке было тесно, душно и мрачно. Темноту рассеивал только слабый отсвет, пробивающийся сквозь щель под дверью.

— Свет горит, — заметила тетя Веся. — Значит, жива.

— Не понимаю, какую ты видишь связь между одним и другим, — с раздражением возразил Жачек. — Что, по-твоему, электрическая лампочка должна сама погаснуть в присутствии покойника?

— О господи! — испугалась мама.

— Впустим ей туда мыша, — предложил Бобик. — Если она живая, начнет визжать. А если не начнет визжать, значит, не живая.

— Или спит, — сказал Жачек.

— Или не замечает мыши, того-этого.

— Или заметила, но не испугалась, — добавила тетя Веся.

— Или испугалась, но не подает виду, — оживился Жачек.

— Или…

— Хватит! — крикнула Цеся. — Данка, открывай, не то мы выломаем дверь…

Минуту царила тишина. Потом за дверью послышалось какое-то движение. На щель упала тень, и оттуда стал потихоньку выползать листок бумаги. Цеся, присев на корточки и повернув листочек к свету, прочла вслух:

— «Если выломаете, дверь, я выскочу в окно!»

— He выскочит, — тешил себя надеждой Жачек.

— Выскочит. — Дедушка, как всегда, был настроен пессимистически. — Да и хорошую довоенную дверь жалко. Я бы позвонил ее родителям, того-этого.

— Данка! — крикнула Цеся в замочную скважину. — Мы сейчас позвоним твоим родителям. Ну как?

Снова минутная тишина. Шорох, шелест — и в щели под дверью появилась очередная записка:

«Родители уехали. Никуда не звоните, не то выскочу».

На следующее утро положение ни на йоту не изменилось к лучшему. Родителей Данки действительно не оказалось дома — во всяком случае, никто не подошел к телефону ни вечером, ни утром. Семейство Жак легло спать, а спозаранку были обнаружены следы, неоспоримо доказывающие, что ночью Данка побывала в ванной. Вероятно, она мылась, причесывалась Юлиной гребенкой и вытиралась дедушкиным полотенцем, о чем свидетельствовали разводы от туши для ресниц протяженностью в полполотенца. В кухне исчезло кое-что из съестного. Судя по всему, Данка решила держаться до последнего.

За дверью башенки по-прежнему царило зловещее молчание, однако в семь тридцать оттуда неожиданно полились бодрящие звуки скрипки. Это Данка включила проигрыватель и наслаждалась «Временами года» Вивальди. Впрочем, вскоре она, по-видимому, решила, что оптимизм эпохи позднего барокко не соответствует ее душевному состоянию, поскольку музыка внезапно оборвалась на середине «Весны» и минуту спустя на башне зазвучали заунывные голоса певцов из ансамбля «Локомотив ЖТ».

— Данка! — крикнула Цеся, подойдя к двери. — Пойдем в школу, прошу тебя!

В башне раздался взрыв горького смеха. И это был единственный звуковой сигнал, которым Данка самолично удостоила мир.

— Мне нужно с тобой поговорить! Открой! — просила Цеся.

Данка увеличила мощность звука: стены дома задрожали, сотрясаемые голосами ансамбля «Локомотив ЖТ».

Тогда Цеся написала письмо:

«Данка! Не думай, что я не понимаю, почему ты здесь сидишь. Тебе не хочется заниматься, вот и все. Но от жизни никуда не спрячешься. Если ты не придешь в школу, я напущу на тебя Дмухавеца. Или сделаю еще чего похуже. Твоя подруга Целестина».

Сунула письмо под дверь и пошла в школу.

В голове у нее был туман. Ночью она почти не спала — во-первых, волновалась из-за Данки, а кроме того, маленькая Иренка, которую угораздило именно в эту ночь разгадать хитрость с отваром из трав, устроила многочасовой скандал, домогаясь молока. Вдобавок Бобик, с которым Цесе пришлось волей-неволей устроиться на одном диване, чертовски узком, ужасно ворочался во сне и упрямо стаскивал с нее одеяло.

Поэтому не удивительно, что, выйдя на залитую солнцем улицу, она чуть не ослепла от яркого света и на ее усталые глаза навернулись слезы. Пахнущий морозцем ветер гнал змейки сухой снежной пыли, на тротуаре белели замерзшие лужи. Цеся брела, спотыкаясь, щуря слезящиеся глаза и хлюпая носом. Где-то внутри она ощущала холодную пустоту — мама, конечно, сказала бы, это оттого, что она не позавтракала, но Цеся знала: пустота эта чисто нравственного происхождения. Телятинка чувствовала себя предательницей. Конечно, она была уверена в том, что Данка только и мечтает о широком распространении своих произведений, и тем не менее… Вероятно, не каждый достоин чести быть с ними ознакомленным. Вероятно, следовало бы спросить, не имеет ли автор ничего против Толекиного папы. Вероятно, уровень аудитории тоже не пустяк. Так или иначе, Цеся твердо знала: она злоупотребила доверием подруги и вероломно ее предала. Неважно, что побуждения у нее были самые лучшие, если Данка восприняла ее поступок как предательство, значит, так оно и есть.

Однако это только одна сторона вопроса. Есть еще другая проблема истинная причина, заставившая Данку затвориться в башне. И дело здесь не в Цесином предательстве. По существу, Данка убежала от своих обязанностей. Тут и нужно что-нибудь придумывать.

Цеся даже не заметила, что стоит посреди тротуара и бормочет себе под нос. Только когда проходящие мимо девчушки с ранцами оглянулись и захихикали, она сообразила, что ведет себя довольно странно.

Решительно устремившись навстречу ветру, Цеся перешла дорогу и возле газетного киоска наткнулась на какого-то верзилу, который, сворачивая трубкой газету, в эту минуту отходил от окошечка. Название газеты складывалось из больших красных букв и, кажется, имело отношение к спорту — это единственное, что Цеся успела заметить до того, как подняла глаза и увидела прямо перед собой суровый лик своего одноклассника Ежи Гайдука.

10

Если бы она пригласила его, он бы пришел (англ.).

11

Я привык жить в деревне (англ.).