Целестина, или Шестое чувство - Мусерович Малгожата - Страница 37

Дедушка выпустил облачко дыма из трубки.

— Наверно, из соображений экономии, — ответил он.

— Я уже не в первый раз замечаю, — изрек Бобик тоном многоопытного старца. — Где же все эти зверюшки? Написано, что есть, а их и не видно.

— Подрастешь — узнаешь. А может, и никогда не узнаешь, того-этого. Я, например, могу только догадываться, куда все это девается, — хмыкнул дедушка.

— Куда? — поинтересовался Бобик.

— Скажу, когда тебе исполнится пятнадцать лет, — пообещал дедушка.

Удовлетворенный Бобик кивнул и погрузился в чтение. Группе «АББА» внезапно заткнули рты. В квартиру Жаков возвращалось настроение лирической задумчивости.

— О, или вот этот, — сказал Бобик, переворачивая страницу. — Притворяется, будто он — Зорро, а на самом деле — Растяпа.

— Да, да. — Дедушка закрыл окно и повернулся к внуку. — Я многих таких знаю. Большинство Зорро, по сути дела, — Растяпы.

Бобик печально вздохнул:

— Я заметил, что на свете много вранья. Дедушка, почему люди врут?

— А почему ты, малыш, врешь, хотя, надо признаться, не часто?

— Я вру, потому что вы мне ничего не разрешаете.

— И другие врут по той же причине. Ну, и еще от страха. Из желания получше устроиться. Иногда ради забавы. И по многим другим причинам, о которых я тебе расскажу, когда подрастешь. Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты никогда не врал.

— Ладно, не буду, — серьезно пообещал Бобик.

— Если будешь всегда говорить правду, в худшем случае получишь тумака или останешься без сладкого, а ложь — она липкая, от нее никак не избавишься, пачкает все вокруг, а заодно и твою совесть.

— У, дрянь! — сказал Бобик и перекувырнулся на ковре через голову.

— Ты уже перестал читать?

— Надоели мне эти мышки. Что будем делать, дед?

— Немножко приберемся.

— Э, нет, это скучно. Цеська приберется. Лучше расскажи, как ты строил электростанцию.

На башне раздался грохот, словно кто-то опрокинул табуретку. Минуту спустя наверху хлопнула дверь.

Дедушка вскочил и выбежал в коридор. Подвертывался случай застукать Данку — такую возможность нельзя было упускать.

Дедушка встал за дверью, ведущей на чердак, и затаил дыхание. Он был готов к худшему, в том числе и к погоне.

Однако волнения его оказались напрасны: Данка вышла в коридор одетая, с портфелем в руке и, увидев притаившуюся за дверью фигуру, объявила:

— Я вас простила. Возвращаюсь в школу.

День выдался серый и унылый. У Дмухавеца, как всегда в начале весны, болело сердце. В классе было душно и темновато, поэтому учитель велел дежурной открыть окно и зажечь свет. Ребята сидели вялые, сонные. Гайдук что-то читал под партой, блондиночка в последнем ряду клевала носом, подперев непослушную голову руками. Одна только Жак проявляла признаки тревоги и волнения.

Она беспокойно вертелась на парте, поминутно поглядывая на дверь. Дмухавец вздохнул.

— Все на месте? — задал он традиционный вопрос.

Ответом была тишина.

— Н-нет Дануси… — выговорила наконец Жак, вставая и сплетая пальцы. — Она… немного опоздает.

— Почему ты так уверена? — спросил Дмухавец довольно сухо. Его раздражал пасмурный день, раздражал осовелый класс, раздражала Целестина Жак со своей физиономией паиньки и наивными уловками. — Нет так нет. Ставлю ей пропуск. — И, посмотрев на приунывшую Целестину, буркнул сердито: — Она что, заболела? Пошла к врачу? Ну говори же, я вижу, ты что-то знаешь.

— Ничего я не знаю, — простонала Цеся.

Перед ее внутренним взором появился образ подруги, в ленивой позе разлегшейся на матрасе, наслаждающейся музыкой и черносливом, который она в большом количестве стащила из кухни.

— «Влияние формативов на эмоциональную окраску слов», — произнес Дмухавец голосом больного барсука, — такова увлекательная тема сегодняшнего урока. — И вздохнул, подумав, сколько от него потребуется мужества и самоотверженности, чтобы вбить в эти сонные головы сведения о формативах. Тем временем боль в сердце усиливалась. — Ну, и каковы же успехи нашей сборной, уважаемый Гайдук? — ядовито спросил учитель, глядя, как его ученик пытается незаметно перевернуть страницу журнала «Физкультурник». — Позволь узнать, кто тебе дал право вести себя так вызывающе?

Покраснев как рак, Гайдук сунул журнал в портфель и устремил испепеляющий взгляд в потолок.

— Значит, насчет Филипяк ничего не известно? — продолжал Дмухавец, морщась от сдерживаемого раздражения.

Целестина беспомощно округлила глаза, и вдруг из-за своей парты стремительно поднялся сосед Гайдука Павелек.

— Наверно, с ней что-то случилось, — с тревогой сказал он. — Ее родители уехали, я вчера звонил целый день и даже ночью — никто не подходит.

— Может, она отравилась окисью углерода? — взволнованно высказал предположение толстячок на первой парте, явно стремившийся оттянуть начало лекции о формативах. — Наша дворничиха, бедняга, как раз на днях растапливала котел центрального отопления и заснула.

Класс заметно оживился — вряд ли Дмухавец добился бы подобной реакции, рассказывая о глаголах.

— Ну и что, что дальше? — раздались голоса.

— Ее уже нет среди нас, — скорбно сказал толстячок. — Она спит, а угар улетучивается, вот так-то. Несчастная даже не заметила, как покинула этот мир.

Дверь класса распахнулась так резко, словно ее пнули ногой, взоры устремились на возникшую в дверном проеме Данку Филипяк, выспавшуюся и бодрую.

Тряхнув блестящей челкой, Данка прошествовала на свое место и встала рядом с Целестиной.

— Слушаю тебя, дитя мое, — пробормотал Дмухавец, несколько ошарашенный этим великолепным выходом на сцену. — Проспала?

— Нет, — ответила Данка и надолго умолкла.

— Почему же ты опоздала? — продолжал допытываться учитель, думая при этом, что многое бы дал, чтобы сейчас оказаться на пляже в Свиноуйсьце. И чтобы были каникулы, разгар лета и душу переполняло сладостное сознание того, что своих драгоценных учеников он увидит только через два месяца.

Филипяк по-прежнему стояла неподвижно, как бледное мраморное изваяние, глуповато разинув рот.

— Звали ее Цецилия, Цецилия Несподзяна, — элегическим тоном произнес толстячок на первой парте.

Дмухавец почувствовал, что еще минута, и его неукротимая ярость выплеснется наружу. Естественно, ему хотелось бы этого избежать.

— Ну ладно, — загремел он. — Вы сами лезете на рожон. Я начинаю опрос, причем суровый. Бьюсь об заклад, что полетит не одна голова!

— Опять пара, — сказала Данка, уплетая за обе щеки Цесин завтрак. — Он просто мне мстит. Господи, что за вредный человек!

Целестина молча всплеснула руками. Неужели Данка всерьез считает, что заслуживает иной отметки?

— Хочешь кусочек? — великодушно предложила подруга Цесе ее собственный бутерброд. — Не хочешь? Ну, хоть тут повезло, я на этой башне чертовски проголодалась.

В гудевший на разные голоса коридор вышел Ежи Гайдук. Разумеется, он посмотрел на Цесю в ту самую минуту, когда она украдкой, покосилась на него. Разумеется, она, вместо того чтобы, например, послать ему ничего не значащую вежливую улыбку, стремительно отвела глаза и залилась румянцем. Гайдук же, вместо того чтобы отвернуться, уставился на нее с безотчетной нежностью.

— А Гайдук-то у нас очень ничего, — сделала открытие Данка. — Почему мне всегда казалось, что он страшилище? Не знаешь, Цеська, он в кого-нибудь влюблен?

— Понятия не имею, — ответила Цеся таким противным голосом, что даже сама удивилась.

— Павелек, конечно, покрасивее, но какой-то он… никакой. А в Гайдука можно влюбиться по уши.

— Неужели? — спросила Цеся весьма сдержанно.

Гайдук шел по коридору вроде бы в их сторону, это она увидела из-под опущенных ресниц.

— Пошли в туалет, я попью водички, — сказала она и, потянув подружку за руку, поспешила вместе с ней убраться из опасной зоны.

Цеся ужасно боялась, что Гайдук будет ждать ее после уроков, и поэтому, когда в раздевалке Данка, пошептавшись с Павлом, сообщила, что сегодня идет домой с ним, чуть не убежала обратно в класс. К счастью, Гайдук оделся и вышел, ни на кого не глядя. Быть может, решил подождать ее на улице, а возможно, он и не собирался с ней заговаривать и все это ей только померещилось? Он даже не посмотрел на нее, когда уходил. «Отлично», — подумала Цеся и поклялась в душе, что помирится с бородачом — немедленно, сегодня же, как только он придет к Юльке. Помирится, и они снова пойдут в кино, как в тот раз, когда Гайдук стоял в вестибюле и видел, как колбасится вокруг нее бородач.