За Новгород (СИ) - Ли Владимир Федорович - Страница 26

— Потакать этому подлому городу не намерен. А вздумают бунтовать — напою их своей кровью. Ты же следи, а смутьянов веди на мой суд — я им дам окорот, будут знать, как народ баламутить.

Варяжко промолчал, не стал открыто высказывать осуждение наместнику. И услышал попрек с прямой угрозой: — Вижу — в тебе жалость к этим никчемным людишкам. То делу помеха — терпеть ее я не намерен. Станешь перечить, покрывать бунтовщиков от кары — выгоню со службы, не посмотрю, что князь взял тебя обратно в дружину. Все понял, жалельщик, или слов тебе мало?

Ответил, стараясь сохранять спокойствие, давя рвущееся из души раздражение и возмущение: — Понял, боярин. Служу честно, спуску смутьянам не дам.

Уже потом, выйдя от наместника, ушел в глубокие раздумья. Осознавал, что вряд ли ставленник князя чинил самоуправство, против воли своего повелителя. Почти не сомневался, что Ярополк — сам ли или по наущению воеводы, дал прямое указание боярину давить новгородцев всеми средствами. Что стало тому поводом — не знал, как и выгоды князя, только одно объяснение приходило в голову. Подспудный страх перед Владимиром — чувствовал от того прямую угрозу своему правлению. А то, что Новгород переметнется к тому, невзирая на принесенные клятвы — знал наверняка, вот и решил максимально обескровить непокорный город.

В какой-то мере Варяжко разделял подобное убеждение Ярополка — даже при лучшем его отношении город все равно встанет на сторону беглого князя, стоит тому объявиться здесь с сильным войском. Но самому провоцировать город на бунт, а затем залить его кровью — такая политика нынешнего князя вызвала бурю противоречивых чувств. Досада от обманутых ожиданий, гнев на Ярополка, оказавшимся далеко не милостивым и кротким, смятение от порушенной веры в принятый на себя долг. Встал со всей очевидностью вопрос, даже два, которые он прежде старался замять, чтобы не смущать свою душу — за кого он и что же ему делать?

Хоть какое-то приемлемое решение далось не сразу, думал о нем не один день — на службе, дома. Милава заметила озабоченность мужа, невнимание к ней и дочке, к которой привязался до сей поры. Поняла по-своему, спросила однажды вечером: — Варяжко, у тебя есть зазноба? Или опять к Любаве похаживаешь? Я же вижу, как она норовит к тебе прижаться своими телесами, даже средь бела дня. Мало ей одного дитя, поди, опять захотела!

Варяжко не сразу отошел от дум, сначала не понял вопрос жены. После засмеялся, обнял ее и проговорил успокаивающе: — Нет у меня никакой зазнобы, кроме тебя. А к Любаве я не хожу — ведь обещал тебе.

— Почему же тогда на меня не смотришь, не приласкаешь? Лану тоже лишний раз на руки не берешь, только когда заплачет.

— То по службе у меня заботы, Милава. Извини, буду больше с вами водиться, вот прямо сейчас, — с этими словами поднял жену на руки и понес наверх в спальню, а та, довольная, засмеялась и прижалась к мужу, крепко обхватив его за шею.

Только через неделю после приема у наместника созрела мысль о возможном компромиссе — все же остаться на стороне Ярополка, но помешать тому устроить бунт и резню в Новгороде. Строил планы, как того добиться — более-менее реальные или вовсе фантастичные. Первым пришло намерение убрать боярина — как-то вывести из строя или вовсе погубить, после отказался от него. Такой шаг ничего не давал, кроме лишних сложностей — не будет Гремислава, придет другой ставленник Ярополка и все пойдет по-прежнему, если не хуже. Реальных путей повлиять напрямую на князя также не оказалось, да и вряд ли уговоры поменяли бы тому убеждение. Рассматривал вариант предупредить новгородцев о грозящей опасности, но и его отбросил — ситуацию к лучшему он не менял, а себя подставлял.

Задача казалась невыполнимой, Варяжко пока оставил все, как есть — жизнь сама подскажет, как ему поступить. Да и новая затея заняла его, она пришла к нему во время разговора с Тихомиром. Как-то поделился с ним своими думами, тот высказался в ответ:

— Варяжко, вот ты толкуешь, что будет буча, весь город поднимет бунт. А что нам делать, биться с ним? Так сомнет же — нас всего ничего. Тут даже дружина у посадника может не справиться — целое войско нужно!

— Гибели воев допустить нельзя — уйдем к дружине или прорвемся из города, — ответил хмуро юный гридень. А потом, почти без перехода, высказал только что родившуюся мысль: — Надо нам ладью свою построить — будем ходить на ней через Волхов на ту сторону, да и по реке можно уйти, если нужда заставит. Только соберем ее не на колоде, а всю из досок — с ними у нас теперь заботы нет.

— Как же без колоды — на нее же набиваются доски? — переспросил отрок, уставившись в друга широко раскрытыми от удивления глазами, — Или навроде драккара варяжского?

— Нет, не драккар. То будет наша ладья, только вместо колоды будет цельный брус, к нему крепится по бокам остов из гнутых веток, а уже на них навешиваются доски. Не железными гвоздями и скобами, как на драккаре, а нагелями, да и дно будет плоским, без выступа — так легче пройдет по отмелям.

Варяжко вел речь об ушкуе. Он появится в недалеком будущем именно здесь, в Новгороде и станет на протяжении нескольких веков самым востребованным судном на Руси. Строился гораздо легче прежних ладей — без долгого выдалбливания колоды, сам весил меньше, а возил намного больше груза, да и плавал быстрей — превосходил в скорости даже драккары. Варяжко не представлял всю конструкцию судна — только основные идеи, но рассчитывал с кем-нибудь из знающих мастеров построить его или что-то близкое к нему. Загорелся этой задумкой, взялся немедленно за нее, оставив на время в сторону прежние заботы.

Глава 9

В начале весны, пришедшей в Новгород с запозданием — последний снег выпал в цветень, апреле, — в городе начались волнения, едва не приведшие к бунту. Началось с вроде ничем примечательного конфликта — мытари на торгу забрали у двух купцов только что привезенный ими из Готланда товар. Предлог — за неуплату пошлины, явно был спорным. Купцы клялись и божились, что уплатили сполна, показывали расписки, которыми обычно обходились. Мытари же, ухмыляясь им в лицо, заявляли, что по новому порядку должна быть запись в поденной книге, а ее нет. Так что следует внести в казну означенную сумму, да еще пеню вдвое большую. На то сроку три дня, потом им не видать изъятого добра, как своих ушей — пустят на продажу за бесценок, с выручки заберут недоимку.

Купцы не стали вносить явно надуманную плату, в тот же день пошли к старшине торга, назначенному наместником вместо прежнего — Видогоста. Тот вызвал мытарей, выслушал, посмотрел книгу и встал на их сторону — признал долг и пеню правильными. Расписки же об уплате пошлины, которыми купцы пытались оправдаться, назвал подложными, никакой силы теперь не имеющими. Не помогло обращение к самому наместнику — тот пригрозил еще большими штрафами, если вовремя не уплатят. Так что бедолагам пришлось внести в княжескую казну немалую неустойку, съевшую весь навар с товара. Да и получили его после долгой проволочки, к тому же во вскрытых кулях, с заметной недостачей. Не стали молчать, подняли бузу на весь торг.

Купленный торгаш передал с посыльным мальчишкой весточку Варяжко о начавшемся ералаше. Незамедлительно поднял дружину и все бегом помчались на торжище. Там уже народ бурлил — к мятущимся купцам присоединились покупатели, да и просто любопытные, заглянувшие сюда на шум. Обида, причиненная торговым людям, наслоилась на недовольство остальных введенными наместником порядками. Уже пошли крики поднять новгородский люд против княжеской власти, посчитаться с посадником и его служилыми, творящими произвол. Варяжко, а за ним его вои с отроками, с ходу вломились в собравшуюся толпы и добрались к помосту, с которого бузотеры подстрекали народ к мятежу.

По его команде вои окружили лобное место, сам он взобрался наверх и, взяв на болевой прием очередного оратора, заставил его замолчать. После сам крикнул во весь голос: — Люди новгородские, вас хотят погнать на убой! Пойдете на посадника и его дружину с топором — весь город умоется кровью. Вашу обиду понимаю, но силой с ней не решить. Хотите добиться своего без душегубства — думайте головой. А не другим местом, чем детей делаете!