Пес в колодце (ЛП) - Вольский Марчин - Страница 24

- То был лишь предварительный подход к теме. Весьма далекий от совершенства.

Эрцгерцогиня поглядела на меня своими удивительными, цвета Mare Balticum, глазами.

- Неужто вы и вправду считаете, будто бы люди равны друг другу, несмотря на происхождение, положение и пол, а все тайны в мире можно углубить и разрешить людским разумом?

- Уже древние так твердили.

- Ты веришь всем тем Гераклитам, Протагорам или Демокритам, что желали видеть мир не в качестве творения богов, а только как комбинацию стихий, и они даже твердили, будто бы звезды – это всего лишь раскаленные камни?

- Тьфу, - Ипполито выплюнул под стол какой-то хрящик, к радости ждущих там собак. – А для меня подобные задумки отдают серой и адским огнем! – рявкнул эрцгерцог.

- Трудно сказать, будто бы я некритично им верю, моя госпожа. Мышление, как я его себе представляю, это постановка вопросов, и единственный путь к истине ведет через критическое сомнение, которое вовсе не должно означать отрицания, но согласие через синтез.

- Хорошо, но в мире, являющимся объединенным комплексом машин, разве нашлось бы место красоте, совершенству, любви? – спросила герцогиня.



Ансельмо ожидал меня с ужином, хотя и знал, что вернусь я после пира у эрцгерцога. Его пожирало любопытство. Похоже, он заметил мое возбуждение, потому что, едва лишь снял с мен обувь, спросил:

- Что-то произошло, учитель?

- Ничего особенного, - ответил я, подавляя толкучку мыслей. – На завтра приготовь краски, палитру, мольберт; мы возвращаемся к живописи.

Похоже, этот ответ никак не удовлетворил моего ученика, и он стал дальше расспрашивать про эрцгерцога, двор, наконец – о герцогине.

- Так какая же она, учитель? Одни говорят, будто она похожа на летучего эльфа, другие – что, скорее, на бесцветную пещерную рыбу.

- Она чрезвычайно интеллигентна для такой юной женщины из далекой северной страны. Весьма начитана, ты не поверишь, но ей известны даже "Десять писем о хирургии души", приписываемых Парацельсу, хотя мне казалось, будто бы инквизиция выследила и сожгла все экземпляры.

- Люди говорят, будто бы она красива какой-то особой красотой.

- Красива? Слабо сказано! Она восхитительна, дорогой мой Ансельмо! Хрупкая, словно утренняя сладость в оливковой роще, таинственна – словно сияние предутренней заезды на розовеющем небе, юркая – словно козочка, скачущая по скалам… - Тут я уловил себя на том, что болтаю слишком уж много, поэтому неожиданно сменил тон: - Принеси-ка мне вина!

Черт подери, что же это со мною делалось! Еще утром мне казалось, будто бы период жарких страстей давным-давно за мною, что я уже вступил в возраст стабильности и серьезности, за пределы полосы тени, за которой располагается уже все более обрывистый склон разочарованности, все более скорого погружения в старость. Мечтания о женитьбе на Генриетте, молодой дочери лорда, я признавал последней серьезной попыткой постоянного союза, после которой оставалась лишь платная любовь и почтенная, грудастая Франческа, которую я выкупил их некоей остерии в Штирии, постоянного готовая и лепешку испечь, и ложе согреть. Но что же ввело меня в состояние подобного беспокойства? Спать я не мог, а чтобы хоть как-то успокоить бешеный стук сердца, я шатался голышом по открытой галерее собственного дома, дыша ночным воздухом. Неужели я заболел? Какие это странные флюиды охватили меня в освещенной сотнями свечей столовой Кастелло Неро? Хотя, собственно, ничего и не случилось. Воспитание требовало не глядеть слишком нагло в глаза хозяйки – герцогини, зато с деланным интересом слушать казарменные шуточки эрцгерцога, от которых смеялся только лишь он один. Тем не менее, в ходе этого вечера случился особенный момент, когда под конец пира Ипполито удалился вывернуть избыток поглощенных мясных блюд, а Мария, обратив ко мне свое красивое, хотя и печальное лицо, процитировала на искусном греческом языке:

Луна и Плеяды скрылись, Давно наступила полночь, Проходит, проходит время, — А я все одна в постели.

Это стихотворение Сафо я знал, так что не оставалось ничего другого, как ответить на него старым латинским поэтическим пустячком от Сатурнала:

Подумай хорошенько

Уж раз напился пьяный:

Запретно Актеону

Глядеть в глаза Дианы.

Вместо комментария прозвучал лишь жемчужный смех, так что я испытал во всем теле тревожную дрожь, ускоренные удары сердца, туман в глазах…

Рисовать я должен был начать на следующий день. Выходя, в Зеленом Вестибюле я наткнулся на Лодовико Мальфикано. Похоже, он меня ожидал. Граф начал расспрашивать о моих впечатлениях от встречи, о психическом состоянии герцогини. Считаю ли я ее больной?

- Нисколько, они лишь производит впечатление печальной.

- Печальной? А о причине ты не догадываешься?

- Быть может, она тоскует по своей северной родине, - уклончиво ответил я. – Но мне кажется, что, имея во время работы возможность наблюдать за нею длительное время, вскоре я смогу сказать что-нибудь больше.

- Но ведь кузен Ипполито станет выпытывать у меня про рекомендованное лечение.

- Пока что я могу заявить: primum non nocere (в первую очередь – не навреди лат.)!

- Этого мало.

- Хорошо. Я подберу травы для горячих ванн. Но ни вкоем случае я бы не рекомендовал кровопускания или пиявок.

В общем, тогда я писал их обоих: ее – с восхищением, его – с отвращением, когда же придворные обязанности заставляли их идти на приемы, у меня была куча времени, чтобы просматривать библиотеку, унаследованную от Совета Семи. При случае, я загнал библиотекарей за работу и показал им, как провести инвентаризацию, как составить каталог и выписки из важнейших книг.

А дворцовое книжное собрание было богатейшим, здесь было полно редкостей, истинных rara avis (редкая птица – лат.), среди которых попадались папирусы из вроде как сожженного Серапеума в Александрии. Мне сложно было скрыть изумление, когда увидал вклеенные в обложку от какого-то травника листы из произведений самого Герона, где упоминалось о том, какие выгоды можно получить при использовании паровой энергии. Еще более изумил меня древнегреческий свиток из египетской Бандеры, рассказывающий о великой силе, таящейся в потираемом янтаре, называемом по-гречески электроном. Во времена фараонов Древнего царства эту силу, якобы, умели добывать и хранить так, что она освещала коридоры внутри пирамид, так что там было светлее, чем днем. Мне не очень-то хотелось в это верить, хотя древние египтяне обладали множеством удивительнейших умений, впоследствии забытых, такими как полеты в воздухе или же применение машин для счета… Говорят, что одну из таких машин построил для критского Миноса знаменитый Дедал. До сих пор я все это считал баснями. Но вот тут имелось доказательство, что подобными устройствами пользовался творец первой пирамиды, Имхотеп, а еще – конструкторы гробницы Хеопса.

Эрцгерцог в искусстве не разбирался, и когда парный портрет властителей, живущих в первой половине XVII столетия, стал принимать свои формы и краски, он хвалил меня, сравнивая меня то с Леонардо, то с Эль Греко, что говорило только лишь о том, что ни разу видел ни единой картины этих столь различных творцов.

Эту картину мне пришлось заканчивать без главного натурщика. Где-то в марте, когда сошли снега в Предгорье, император начал созывать христиан в новый крестовый поход против зарвавшегося турка, который все серьезнее стал угрожать христианской Европе. Говоря по правде, на занятых бусурманами землях процветала большая религиозная терпимость, чем имперских странах. Тем не менее, это не мешало провозглашать священную войну для защиты прав меньшинств против дискриминации и этническим чисткам. В апреле отправился на войну и сам Ипполито, передав администрирование Великим Герцогством Розеттины графу Мальфикано.