Пес в колодце (ЛП) - Вольский Марчин - Страница 71

Установленный во время суда порядок событий представлялся, более-менее, таким образом:

Под угрозой страшной болезни и под влиянием учения брата Раймонда Пристля, Альдо Гурбиани решает изменить репертуарную линию SGC и поменять органы правления фирмы. Члены правления, над которыми нависла угроза, устраивают преступный заговор с целью избавиться от шефа, а при случае – скомпрометировать развивающееся братство крестосиних. Гурбиани похищен троицей нанятых молодых людей, выдающих себя за религиозных фундаменталистов, он избит и вброшен в Колодец Проклятых. Чудом он остается в живых и, пребывая в состоянии амнезии, прячется среди городских бомжей. Второе покушение имеет место после обнаружения его речной полицией. Альдо попадает в клинику доктора Рандольфи, в которой уже долгое время, под покровительством банды Заккарии, ведутся запрещенные законом операции по трансплантации и торговля трансплантатами (Арестованную на Сардинии группу Рандольфи должны были судить в отдельном процессе). Спасенный медсестрой, синьориной Моникой Мазур (она станет главным свидетелем по "Делу трансплантаторов"), Гурбиани вступает с ней в брачный союз, а затем пробует вернуться к исполнению собственных обязанностей. Ответом заговорщиков становятся новые покушения. В одном из них ранят супругу Гурбиани, в другом гибнет частный детектив Габриэль Закс и Лука Торрезе.Кстати говоря, Лука Торрезе как единственный из руководства SGC остался верен своему законному шефу. Лишь его бдительность и недоверие участников по линии SGC – Амальфиани не позволили вывести из игры президента Корпорации.

Перед лицом возможной утраты контроля над ситуацией, Заккария, Уотсон и другие вступают в преступный сговор с вице-министром юстиции, Сандро Вольпони, давно уже являющимся кротом амальфианской мафии в правительственных кругах. В результате, по причине взрыва автомобиля-ловушки гибнет Лука Торрезе, а затравленный Гурбиани убивает охранника Матеотти, у которого перед тем Вольпони забрал оружие. Но это стало последним преступным ходом вице-министра. Франко Пини, по приказу Заккарии, избавляется и от Вольпони, сбрасывая его с лестницы. Казнь Гурбиани откладывается, поскольку дон Никколо вначале желает узнать возможных доверителей своего противника. Так же он размышляет и над тем, чтобы использовать его в розыгрыше с руководством SGC. Следя за Гурбиани, он добирается до швейцарского убежища Раймонда Пристля, и там совершенно варварским образом убивает священника.

Так выглядит базовая реконструкция событий. Самоубийство профессора Кардуччи, пожар в офисном здании SGC или же непредставление помощи отрезанным огнем сотрудникам Консорциума со стороны Никколо, признаны элементом внутренних расчетов среди бандитов. И т.д. и т.п.

Первичные показания заняли у меня три часа. Договорились, что остальные показания я дам в Розеттине. Перед тюремным зданием меня ожидал микроавтобус с конвоем службы безопасности, а в автобусе…. Добрый Боже, Моника!...

Моя жена, бледная и слабая, но очень счастливая, пала в мои объятия. На собственную ответственность ее выписали из госпиталя и разрешили приехать за мной. Вам не понять, как это здорово, когда рядом с вами находится человек, которому можно доверять.

Я уже собрался было захлопнуть дверь микроавтобуса, когда их тени появился какой-то невысокий полицейский с загрязненным чемоданчиком в руках.

- Это, похоже, ваше? – спросил он, подавая мне его.

- Мой ноутбук… - не мог я скрыть изумления. – Откуда это у вас?

- Какой-то оборванец доставил его сегодня утром в комиссариат и говорил, что для вас это весьма важно. Девушка в будке охранника не успела взять его данных, запомнила лишь то, что тот слегка прихрамывал.

Теперь я подумал о Лино Павоне уже теплее и задумался над тем, сможет ли он остаться гуру розеттинских клошаров без поддержки Заккарии.

На ночь мы поехали домой. То есть, в дом Альдо Гурбиани, который до того момента, пока не найдется что-нибудь поменьше и более уютное, должен был оставаться нашим домом. Там я застал полностью обновленный персонал, которым заведовала София Ринальди, свидетельница на нашем бракосочетании, и Кристофоро, брат-близнец Луки Торрезе, которого адвокат Проди вытащил из самого Турина, где Крис работал охранников во дворце епископа. Еще там нас ожидал замечательный ужин, только у нас двоих на него не было ни желания, ни времени. Я поднял свою жену на руки, после перенесенных страданий она была легкой словно перышко, и занес прямиком в кровать.

Любовью той ночью мы занимались долго, хотя и осторожно, но писать об этом не стану, поскольку такие дела должны оставаться наиболее интимной тайной двух человеческих существ, которую нельзя продавать ни за какие деньги.

Но настал момент, о котором я обязан рассказать. Когда сквозь приоткрытое окно в спальню прокрадывался ранний, летний рассвет, когда расшумелись птицы, а Моника уснула, я глядел на ее обнаженное, стройное село, представляющее красивейший набор кривых и округлостей, которые только способны выдумать геометры, как эвклидовы, так и неэвклидовы. Я же спать не мог. Что-то грызло душу.

Разве не обязан я ей сказать, что она занимается любовью с человеком обреченным, не имеющим будущего. Что уже вскоре в этом ложе она останется сама… И я решил оставить нам хотя бы месяц счастья.

Наслаждения медового месяца сопровождались хлопотами иной натуры. SGC распадалась. Стало известно про гигантские долги, необходимо было платить компенсации семьям жертв пожара. Головной пайщик Фонда, Банко Ансельмиано, обанкротился, потянув нас за собой на дно. Благодаря знакомому распорядителю обанкроченного имущества, у меня была возможность прочесать сейфы штаб-квартиры банка на Крутой улице – угол Мавританского Переулка. Среди депозитов и памяток по фирме я не обнаружил никаких следов Альфредо Деросси, никаких произведений искусства, рукописей или хотя бы реестров. Не было никакой переписки с предполагаемыми клиентами. Из того, что мне удалось выяснить, никто из великих творцов нашей цивилизации никогда не переступал порога Banco Anzelmiano.

Корпорация же SGC со дня на день ограничивала свою деятельность. Мы свернули все порно-каналы, прекратили издавать "Минеттио". Без работы, хотя, похоже, ненадолго, осталось полторы тысячи сотрудников "Клубов Веселого Поросенка". Я ликвидировал агентства по организации свиданий, а гостиницы, в которых номера сдавали на несколько часов, передал благотворительным организациям. Казино в Сан Стефано нашло покупателя в лице набоба из Лас Вегаса. Из всей телевизионной империи я сохранил лишь канал Сальваторе Липпи, все остальные растащили между собой соперничающие медийные концерны. Это освободило нас от обязательств перед рекламодателями-подписчиками нашего "розового творчества". Только вот долги все равно превышали доходы. Наш последний канал, канал без секса, убийств, скандалов и рекламы, был, казалось, гирей, привязанной к ногам самоубийцы, собирающегося прыгнуть в морскую бездну. До решения об окончательном банкротстве у нас оставался ровно месяц. Через неделю после моего возвращения домой, без особого шума, в самый прайм-тайм начался показ документального сериала "Свидетельство". Это были пленки Мейбел Фингер, высылаемые в эфир без профессионального монтажа, без технических трюков и манипуляций – записи, представляющие Раймонда Пристля таким, каким он был. Его проповеди и его чудеса, зарегистрированные скрытой камерой. Я считал, что просто обязан сделать это, и ни на какое чудо не рассчитывал.

Но чудо, все-таки, случилось! После первой серии, которую я запускал в эфир, поникнув душой, уверенный в неизбежном поражении, начали массово поступать звонки от зрителей, требующие повторить показ; после второй серии оказалось, что количество зрителей этой программы утроилась. А после третьей… Никто не мог объяснить феномен неожиданной популярности. Социологи несли какую-то чушь про "эмоциональную нишу". Словно мчащийся к победе участник эстафеты, мы перегнали "Дискавери" и CNN, НВО и "Романтику"… Когда сериал закончился, а я, Клер и полтора десятка человек, знавших Раймонда, лично провели прощальную беседу, во всем мире миллионы людей, вместо того, чтобы переключиться на другой канал, просто выключили телевизоры. Люди пошли прогуляться, начали разговаривать друг с другом… У многих появилось чувство пустоты. Что дальше? Неужели все это должно было просто так закончиться?