Черное платье на десерт - Данилова Анна - Страница 54

Где-то в глубине цирка слышался гул: представление закончилось, и толпа зрителей хлынула на лестницы, чтобы спуститься к гардеробу. Здесь же, на задворках цирка, было относительно тихо и спокойно, если не считать доносящихся откуда-то из-за дверей лая собак и возбужденных голосов артистов, устремившихся в свои гримерные.

Изольда поднялась на второй этаж, где располагалась уборная лилипутов, и, следуя договоренности, три раза постучала в ярко-розовую деревянную, словно игрушечную, дверь, явившуюся для Изольды лишь подтверждением ее предположения о том, что в цирке все несерьезно, даже двери. А вот теперь ей впервые предстояло поговорить с самым настоящим цирковым артистом.

Открылась дверь, и перед ней появился огромный, метра под два ростом, человек в костюме клоуна с набеленным лицом, раскрашенным румянами и синими тенями. Жуткое зрелище.

– Клоун Ферапонт вас приветствует! – расшаркался шут перед Изольдой.

– Мне бы Максимова…

– Он перед вами, – улыбнулась оранжевыми жирными губами веселая рожица, и Изольда только сейчас разглядела, что настоящие губы клоуна вовсе и не смеются. Он был сосредоточенно-серьезен.

– Вы Изольда Павловна? Проходите, пожалуйста. – Максимов предложил ей сесть на маленький продавленный пуф, поскольку все стулья и два кресла довольно большой уборной были завалены реквизитом и костюмами. Стоял сильный запах пудры и спиртного. – Я попросил всех своих, чтобы они подождали нас в буфете, и, если вам захочется с ними поговорить, я тотчас их приглашу. Просто не хотелось, чтобы нам мешали…

Изольда, с интересом разглядывая склянки и коробочки на столе перед большим овальным зеркалом в белой раме, не сразу заговорила. Любопытство пересилило долг. Но потом все же собралась и, предложив Максимову не стесняться и во время разговора спокойно снимать с лица грим, задала единственный вопрос, ради которого, собственно, и приехала:

– Скажите, Александр…

– …Сергеевич, как у Пушкина, очень легко запомнить… – Максимов отвинтил крышку большой пузатой банки и, зачерпнув из нее специальной круглой губкой густой белый крем, принялся наносить его на лицо.

– Скажите, Александр Сергеевич, в вашей труппе есть две женщины-лилипутки лет пятидесяти, предположительно саксофонистки?..

– Саксофонистки? Конечно, есть, но им далеко не пятьдесят, им всего-то чуть больше тридцати…

Он не торопясь привычными движениями принялся счищать губкой ставший цветным жирный крем и, вытирая ее то и дело о большую розовую тряпку, снова и снова водил губкой по ставшему похожим на палитру лицу. – А что, неужели они так старо выглядят?

Изольда молча достала снимки, на которых были изображены трупы лилипуток из морга, и протянула их Максимову.

Тот, вытаращив глаза и обняв правой ладонью подбородок, в каком-то нервном, судорожном порыве смазал с него остатки белой краски и взглянул на Изольду.

– Что вы мне показываете? Это же какой-то кошмар! Где вы взяли эти страшные снимки?

– В морге, Александр Сергеевич. Так это они, ваши саксофонистки?

– Да вы что, с ума сошли?! Катя и Роза только что благополучно выступили, сыграли, что называется, номер и теперь спокойненько попивают пиво в буфете. Они обожают пиво. А этих бедняжек я, слава богу, не знаю… Уф, ну и перепугали же вы меня! А эти футляры, – Максимов кивнул на притулившиеся к большому пакету черные потрепанные футляры, – стало быть, ИХ саксофоны?

– Да. Взгляните на них, пожалуйста.

– Минуточку, вы не хотите немного выпить? – И Александр Сергеевич, не дожидаясь ответа, проворно достал из-под стола початую бутылку красного вина, снял с горлышка стакан, плеснул туда немного и выпил. Затем, приподнявшись, взял с полки уже чистый стакан и налил вина Изольде.

– Выпейте, ведь уже конец рабочего дня, я так всегда балуюсь вечерком… Выпить или не выпить – это ваше дело, конечно, а мое – налить… Неплохое вино, кстати, сладкое… Я, знаете ли, лакомка, люблю сладкие вина и пирожные. Ну так что там у вас?

Максимов открыл первый футляр и вынул из него потускневший, желтого металла инструмент, затем достал из ящика стола носовой платок и тщательно вытер им мундштук саксофона. Дунул. Затем еще раз.

– Да он же… Постойте-ка… – Максимов заглянул внутрь инструмента, затем опрокинул его и слегка постучал им о колено. Высыпались какие-то коричневые горошины, и Изольда была немало удивлена, когда при ближайшем рассмотрении перед ними оказались лесные орехи – фундук!

Второй саксофон был забит жевательной резинкой, которую удалось сковырнуть и достать лишь частично.

– Что-то я ничего не понимаю… – Изольда вытряхнула из пакета на пол явно циркового происхождения (или предназначения) маленькие грязноватые платья с париками и посмотрела на Максимова, как бы призывая его разделить с ней недоумение по поводу этих странных и неприглядных вещей. – А вы? Вы можете мне сказать – это цирковые костюмы? Быть может, вы что-то слышали о двух лилипутках, работающих в музыкальном жанре, вроде ваших Кати и Розы? Или пригласить их сюда, чтобы задать им этот вопрос? Ведь этих маленьких женщин с фотографий убили на днях в нашем городе, и ни одна живая душа не хватилась их, они еще даже не опознаны!

– Я, конечно, рад помочь вам, и мы непременно расспросим Катю и Розу об этих женщинах, но вам не кажется это странным: орешки, жевательная резинка, забитые в саксофоны?.. Первый раз вижу такое циничное отношение к музыкальному инструменту. Единственное, что я могу сказать точно, эти лилипутки не музыканты. Ни один уважающий себя музыкант не стал бы таким кощунственным образом глумиться над инструментом. Это же уму непостижимо! И хотя не принято плохо говорить о покойниках, но… вы же сами видели…

– Выходит, никакие они не циркачки и не саксофонистки, но зачем-то таскали за собой весь этот хлам… Вы только посмотрите, какие грязные и линялые платья, а парики? Они же все свалянные! Позовите, пожалуйста, своих девушек, и я поговорю с ними…

Максимов пожал плечами и покинул гримерную. Изольда слышала его гулкие шаги на лестнице, а спустя несколько минут (во время которых она быстро просмотрела ящики стола и полку, нет ли там чего интересного, затем порылась в разбросанных по всей комнате вещах, но ничего такого, что могло бы указать на связь между максимовской труппой и погибшими «саксофонистками», не нашла. Послышался мелкий цокот каблучков в сочетании с шаркающими тяжелыми шагами. Дверь распахнулась, и она увидела двух маленьких розовощеких лилипуточек в ярко-зеленых, отлично сшитых, новых шелковых платьицах с болтающимися за спинами белыми миниатюрными цилиндрами, держащимися на тонких резинках, впившихся в белые плотные шейки. Стройные, хотя и полноватые ножки циркачек были затянуты в кремовые прозрачные чулочки, но особенно хороши были черные лакированные туфельки-шпильки.

Артистки запыхались – должно быть, бежали по лестнице, поднимаясь из буфета наверх, к себе в гримерную.

Они были немного похожи на убитых «саксофонисток» – так же, как все лилипуты чем-то похожи друг на друга. «Быть может, когда им будет лет по пятьдесят, они будут выглядеть точно как те, что изображены на снимках из морга», – подумала Изольда, представляясь и знакомясь с девушками.

– Катя, – назвала себя кареглазая рыжеволосая артисточка и улыбнулась, из чего Изольда сделала вывод, что Максимов не предупредил их о довольно мрачной цели визита. Они явно ничего не знали о снимках, иначе вели бы себя совсем по-другому.

– Роза, – просияла голубоглазая куколка и, чуть покачнувшись, сделала реверанс.

«Да они же набрались по уши!»

Изольда протянула им снимки и спросила, не были ли они знакомы с убитыми.

– Роза, да это же те две дуры, которых мы видели в Лазаревском, помнишь? Мы видели их, – обратилась Катя к Изольде, – видели несколько раз во время гастролей, причем в разные годы и в разных местах… Они хотели выступать вместе с нами, но договариваться с Александром Сергеевичем почему-то не решались, а пытались сделать это через нас.