Черное платье на десерт - Данилова Анна - Страница 69

– Вы подошли к ней? Заговорили?

– Я в тот вечер перебрал, глядя, как обнимается она с Шахназаровым, поскольку представлял, что это именно моя жена, изменяющая мне с моим же другом… Тем более что в нашей прошлой семейной жизни подобное случалось, и не раз…

– Она изменяла вам?

– Конечно, изменяла. Причем бравировала этим. Она была необыкновенно привлекательной девушкой, совсем молоденькой, но умеющей вести себя с мужчинами инстинктивно умно, я бы так сказал. То есть не как дура-кокетка с набором пошловатых ужимок, а как опытная женщина, знающая себе цену. И в результате мужчины окончательно испортили ее. У нее были очень красивые номера с животными, птицами, она была на редкость талантлива, а потому ей многое давалось легко. А какая фигурка! – С закрытыми глазами он поцеловал собственную щепоть, вероятно, представляя свою изящную Пунш на арене, затянутую в сверкающее трико. – Но нужно отдать ей должное – без нее наша труппа была бы пустым местом. Вот что значит найти в грязи золотую монетку и, очистив ее, отполировав, заставить сверкать… Мужчины испортили ее, повторяю. После представления ей приносили подарки и письма, но чаще всего это были приглашения, мерзкие записочки, на которые она реагировала по-своему и корыстно…

– А что же вы?

– Она исчезала неожиданно, могла сбежать из гостиничного номера ночью, чтобы встретиться с очередным поклонником. Лена была высокой девушкой, она очень гордилась своим ростом и красотой и уже перед самым ее бегством, перед этой великой подлостью, когда она окончательно потеряла стыд, принялась вдруг оскорблять меня, унижать… Но как можно унизить и без того униженного человека?!

– После ее бегства вы не пытались ее найти?

– Почему же, пытался, мне хотелось увидеть ее, посмотреть в глаза этой красивой дряни или вообще… убить. Я понимаю, что поступаю глупо, рассказывая вам о своих чувствах, но это было давно, сами понимаете…

– Так и не нашли? Больше не встретились?

– Нет, бог не свел. И все мои мысли о мести вскоре развеялись. Я понял, что в цирке все равно не останусь, но у меня были кое-какие сбережения, знакомства, и нужно было как-то устраивать свою жизнь. Хотелось независимости, но ее можно купить только за деньги. И тогда я стал делать эти деньги. Построил небольшой барак на берегу, стал сдавать внаем, потом расширился… Эта благословенная земля очень коварна – слишком много завистников, а потому у меня много средств и сил ушло на то, чтобы завязать нужные знакомства. Одно время было совсем спокойно, и я жил, как у Христа за пазухой, а потом развелось слишком много желающих поживиться за мой счет – и все стали предлагать мне свое покровительство. Пришлось обратиться за помощью к самому влиятельному. Так я потерял маленькую гостиницу в Шепси. Иначе говоря – подарил.

– Давайте вернемся в «Чайку», в тот вечер, когда туда пришла Пунш.

– Мне так странно слышать из ваших уст это имя. Оно сейчас звучит как-то особенно, как чужое… Что я могу сказать? Я перебрал, а потому не церемонился. Подошел к ним, поздоровался с Шахназаровым и попросил, чтобы он познакомил меня со своей спутницей. Представьте себе мое удивление, когда она назвалась Леной. Фамилию я, конечно, спрашивать не стал. Да Пунш вовсе и не фамилия. Я сам придумал это артистическое имя…

– А какой была настоящая фамилия вашей жены?

– Без понятия.

– Как это?

– Очень просто. Я нашел ее в таком состоянии и в таком виде, что меня тогда меньше всего интересовала ее фамилия. Это было совершенно опустившееся существо без имени и почти без пола… Я даже скажу вам, что после того, как я выходил ее, мне тем более не захотелось узнать, кто она и откуда. Она стала моей, я за деньги сделал ей паспорт, женился на ней, и больше к вопросу о фамилии мы не возвращались.

– Она стала Лебедевой?

– Нет, она пожелала оставаться Еленой Пунш. Ну и пожалуйста!

Лебедев хотя и бодрился, но в его голосе звучали горечь и неподдельные отчаяние и боль. Виталий понимал, что он страдает, пускаясь в воспоминания о своих, быть может, лучших годах жизни.

– Ну хорошо. Вас познакомили, а что было потом?

– Шахназаров отошел куда-то, всего на несколько минут, и я схватил эту самозванку за руку и спросил ее, откуда у нее платье… Необычное платье, не ее платье, вы понимаете?.. – В глазах Лебедева блеснули слезы. – Она всем своим видом словно вернула мне то время и те переживания… Я же был пьян!

– И что же было дальше?

– А ничего особенного. Она отматерила меня и сказала, что если я еще раз когда-нибудь посмею с ней так обращаться и задавать идиотские вопросы, то мне не жить… Вот так и сказала. Я расхохотался ей в лицо, и она ударила меня. И вот тогда мне пришлось сказать ей, что это платье принадлежало моей бывшей жене, покойной, и, что если она не расскажет мне, откуда оно у нее, я от нее не отстану… Вы знаете, я увидел в ее глазах испуг и злость. Она готова была разорвать меня на части. Но промолчала. А через пару дней начались эти звонки с требованием денег.

– Звонила женщина?

– Да, но только голос был старый, трескучий, прокуренный… Это была не она, но ветер дул именно оттуда…

– Но как вам объяснили, почему вы должны кому-то дать деньги? С какой стати?

Здесь Лебедев надолго замолчал. Скворцов налил ему воды и приготовился слушать дальше.

– Ладно, я расскажу, но все это страшно глупо и ничего не имеет под собой, абсолютно ничего… Дело в том, что после исчезновения Лены я действительно долго искал ее и сильно пристрастился к выпивке. Как рассказывали мне мои знакомые и друзья, в пьяном виде я часто говорил о том, что мечтаю убить Лену… И вот тогда-то и поплыл слух, что я УЖЕ УБИЛ ЕЕ. Ведь она пропала, ее нигде не было. А у нас же люди сами знаете какие… Вот злые языки и оболгали меня, да так, что мне пришлось уехать. Я должен был доказывать, что никого не убивал. Меня даже задержали по какому-то анонимному письму, в котором говорилось, что я убил ее… Но если я и хотел этого, то все равно никогда бы не совершил над ней ничего такого…

– А что, если, находясь в пьяном виде, вы все-таки убили ее, а потом забыли об этом?

– С таким же успехом в убийстве Лены можно было бы обвинить кого угодно, даже вас! А вы попробуйте доказать подобное…

После этих слов Скворцов подумал о том, что Лебедев лжет. Что он виделся со своей женой. Может, и не двадцать, а пять лет назад, когда, по его словам, она «умерла от воспаления легких»… А что, если это он помог ей умереть?..

Я понимала, что если наш разговор со Смоленской был подслушан, то те, кто заинтересован в аресте Изольды, теперь будут следить за мной в надежде, что я приведу их прямо к тетке. Поэтому мне, прежде чем выйти из дома, надо было продумать маршрут, чтобы оторваться от возможного «хвоста». Вот если бы еще знать, где искать Изольду!

От усталости и нервного перевозбуждения я просто валилась с ног. Приняв ванну и полежав немного в маминой постели, я поняла, что мне стало еще хуже. Я была слишком голодна, чтобы заставить себя думать об Изольде, а не о бутерброде с колбасой.

Но холодильник моей дорогой мамочки зиял пустотой. Глаз дразнила лишь консервированная сладкая кукуруза, которую я терпеть не могла.

Понимая, что если я выйду из дома, то уже навряд ли вернусь прежде, чем разыщу Изольду, я оделась во все джинсовое и удобное, вырвала из книги, исписанной моими каракулями, продиктованную Смоленской абракадабру, вынула мини-кассету из автоответчика, где могли быть важные для тетки сообщения, и вышла из квартиры с предчувствием того, что вернусь сюда уже не скоро.

И тут я услышала телефонный звонок. «Изольда?! Смоленская?!»

Дрожащими руками отперев все три замка, я ворвалась обратно в квартиру и схватила трубку:

– Кто это? Вы, Екатерина Ивановна? Не молчите!

И вдруг услышала:

– Валентина, это я, Варнава.

Я швырнула трубку – Варнава, которого я любила, остался в поезде, в купе, он пил там горячий чай с лимоном, смотрел в окно, и его отражение сливалось с моим… Или, быть может, он глушил коньяк в «Ротонде»… Я допускала даже, что он катался по городу в цирковом шарабане вместе с Еленой Пунш – женщиной, которую он по-настоящему любил и никак не мог смириться с мыслью о ее смерти… Это и был Варнава. А не тот мужлан, который насиловал меня всю ночь на адлерской квартире, уверенный в том, что каждым своим движением приносит мне неземное счастье… «Ненавижу!..»