Уинтер-Энд - Рикардс Джон - Страница 11

Я отступаю на пару шагов, чтобы пропустить двух санитаров, катящих к холодильникам тело пожилого мужчины. Один из них увозит пустую каталку, и доктор Ларсон поворачивается ко мне. У нее высокие скулы, глаза, похожие на полированный нефрит, и светлые, увязанные в хвостик волосы. Высокая, худощавая, красивая, с тонким эльфийским лицом. Думаю, она года на три-четыре моложе меня.

— Вы, должно быть, мистер Рурк, — говорит она, окидывая меня таким же быстрым изучающим взглядом, каким только что окинул ее я. И протягивает мне руку, которую я пожимаю. — А я Джемма Ларсон.

— Называйте меня Алексом, доктор Ларсон.

— Джемма, — говорит она и улыбается. — Чем могу быть полезна?

— Меня интересует убитая несколько дней назад Анджела Ламонд. Скажите, когда вы осматривали ее, вы взяли соскобы из-под ногтей пальцев ног — или ограничились руками? Насколько я знаю, ногами медэксперты обычно не интересуются.

С секунду она смотрит в пространство, потом говорит:

— Точно не помню. Пойдемте в мой кабинет, я посмотрю сделанные тогда записи.

Я следую за ней в смежную комнату, мы подходим к одному из компьютеров.

Посмотрев на экран, она говорит:

— Да, пальцами ног я тоже занималась. Две крошки покрытого гудроном гравия, почти наверняка попавшие под ногти с поверхности шоссе, больше ничего. Могли быть и другие следы, но их вымыло дождем.

Я киваю.

— А какие-нибудь вмятинки на подошвах ступней, говорящие о том, что она шла босиком по дороге?

— В моих заметках о них ничего не сказано, но я, собственно говоря, подошвами особо и не интересовалась. — Джемма хмурится. — Дорога была мокрая, так что какие-то вмятинки наверняка могли появиться, как у человека, вышедшего из-под душа. Я посмотрю еще раз. На подошвах могли остаться и проколы от мелких камней.

— Хорошо, а токсины в крови? — спрашиваю я, а затем смущенно улыбаюсь. — Простите, я, наверное, взял слишком официальный тон. Плохо спал этой ночью. Обычно со мной дело иметь легче.

Джемма одаривает меня мгновенной улыбкой, затем отворачивается к экрану компьютера.

— Это не редкость, — говорит она. — У меня тоже с утра такое бывает. Похоже, при лабораторном анализе в крови ничего странного обнаружено не было.

— Черт. Очередная хорошая теория отправляется в мусорную корзину.

— Дайте мне номер вашего телефона, я позвоню, как только осмотрю ступни еще раз, — говорит она, отрываясь от экрана.

— Вы часто работаете по воскресеньям?

Она пожимает плечами, кончиками пальцев отводит за ухо прядь волос:

— Вообще-то я работаю в разные смены, но, если в больнице случается запарка, выхожу и в воскресенье.

— Не очень это приятно, верно?

— Не знаю, во всем есть свои плюсы. — Она встречается со мной взглядом, но быстро отводит глаза в сторону и говорит: — Так или иначе, дайте мне ваш номер.

— Конечно. Собственно, давайте обменяемся номерами, чтобы я мог позвонить, если у меня вдруг возникнут другие вопросы.

Мы записываем телефонные номера на листочках бумаги, обмениваемся ими.

— Если мой телефон отключен, значит, я веду допрос, — говорю я, уложив листок с ее номером в карман. — Оставьте сообщение, и я перезвоню.

— Хорошо. Я позвоню через пару часов.

Я невольно улыбаюсь во весь рот:

— Это будет замечательно, спасибо. Стало быть, до скорого.

Она машет мне рукой:

— Всего доброго.

Пока я иду к окружной тюрьме, некий голос, звучащий в глубине моего сознания, указывает, что никаких рамок с фотографиями на ее столе нет, а обручальное кольцо на руке, которой она коснулась волос, отсутствует. Впрочем, сейчас меня ожидают дела посущественнее.

Когда я вхожу в комнату для допросов, Николас уже поджидает меня там.

— Мистер Рурк, — говорит он, — как приятно снова увидеться с вами.

— С добрым утром, Николас.

Я опускаюсь в кресло напротив него, включаю магнитофон, выполняю обычную процедуру идентификации участников допроса и напоминаю Николасу о его правах.

— Как прошло ваше возвращение в Уинтерс-Энд? — спрашивает он.

— А кто сказал, что я в него возвращался?

Я закуриваю.

На неподвижном лице Николаса появляется подобие улыбки:

— Вы проделали такой путь и не навестили родной город? Не думаю.

— Вообще-то говоря, навестил. Съездил на то место, где вас арестовали. Вы с какой стороны в него прибыли? С северной или с южной?

— Почему вы думаете, что не с восточной и не с западной?

— В полях полицейские никаких следов не обнаружили. Вы же не могли пройти там, не оставив следа, верно?

— Я полагаюсь на то, что вы установите это сами, мистер Рурк. Поверьте, рассказав вам все, я ничего не выгадаю.

Я сильно затягиваюсь, изучая сидящего перед собой человека. Его умение застывать как статуя не позволяет понять, о чем он думает, и это меня злит. Я не имею ни малейшего представления о том, что он имел в виду, сказав, что «полагается» на меня, однако решаю не задерживаться на этом и говорю:

— Я кое-что проверил, но так пока и не понял, почему именно Анджела Ламонд была избрана в качестве жертвы преступления.

— Вы когда-нибудь удили рыбу, мистер Рурк?

Я пожимаю плечами:

— Раз или два.

— Вас учил этому отец? Куда вы ездили?

— На озеро Клэй. А что?

Вопрос мой Николас игнорирует. Он встречается со мной глазами и негромко произносит:

— Озеро Клэй. Маленький коттедж примерно в тридцати ярдах от берега. Деревья у самой кромки воды. До озера три минуты ходьбы. Мальчик и его любящий отец. Приятная картинка. — Его обуревает некая непонятная мне эмоция, заставляющая дернуться уголок рта. — Отец говорил вам, что существуют разные виды ужения — на разную наживку, разными методами?

Я несколько мгновений молчу. Данное им описание коттеджа, в котором мы с отцом жили во время рыбалки, отличается пугающей точностью. А затем я соображаю, что мест с маленькими коттеджами и деревьями у кромки воды в округе десятки.

— Вообще-то нет, — говорю я.

— Тогда я воспользуюсь другим примером. Вы верите в Бога, мистер Рурк?

Я качаю головой:

— Не думаю, Николас. Никогда не видел в этом смысла. Предвкушение приятной загробной жизни — штука, может быть, и хорошая, однако я предпочел бы взять все лучшее от того, что имею сейчас.

— Мне трудно представить себе полицейского, который, когда ему приходится отпускать преступника на свободу, не находил бы утешения в мысли о небесном суде.

— Я всегда предпочитал правосудие, которое совершается здесь, на земле.

Николас улыбается, снова показывая краешки зубов:

— Мне нравится ваша вера в способность человека вершить правосудие.

— А вы предпочитаете божественное воздаяние? — спрашиваю я.

Он сухо хмыкает.

— Я о божественном воздаянии не сказал ни слова. Иногда поступки людей обращают их в слуг дьявола. И если Бог не прощает их, они в конце концов достаются дьяволу.

— Вы это о чем?

— Скажем, к примеру, я совершил убийство и оно сошло мне с рук. Затем, в один прекрасный день, меня сбивает машина, и я умираю. А это просто-напросто истекает взятое мной у Бога взаймы время.

— И что, Анджеле Ламонд сошло с рук преступление, о котором никто не узнал? И время, которое она прожила, было заемным?

Николас улыбается снова.

— Пока вы сами не отыщете ответ на этот вопрос, я, боюсь, ничем вам помочь не смогу, — говорит он.

— Что ж, я изучил ее биографию, но не нашел ничего, что позволяло бы говорить применительно к ней о заемном времени. — Теперь улыбаюсь я. — А если что-то и было, то вряд ли что-нибудь важное.

Некоторое время мы молчим. Когда Николас наконец открывает рот, лицо у него по-прежнему непроницаемое, а вот тон меняется, становится более сдержанным. И я не могу сказать, злится он или забавляется.

— Важность — понятие относительное. Впрочем, не вам судить. — Тон его становится более спокойным. — Уж вы мне поверьте.

— Я был бы и рад поверить вам, Николас, однако пока я просто не понимаю, что произошло. На мой взгляд, сейчас все выглядит как убийство, совершенное безумцем, которому требовалось выплеснуть на кого-то свой гнев. Ничего другого я пока не вижу. Возможно, вы в состоянии показать мне это другое.