Уинтер-Энд - Рикардс Джон - Страница 38

Первой я проверяю кухню, проделывая это так, как меня когда-то давно учили: толкаю дверь и влетаю в нее, держа пистолет на изготовку, и сразу же разворачиваюсь, чтобы проверить, нет ли кого у самой двери. Кухня длинная, в дальнем ее конце виднеется открытая дверь, которая ведет к кладовке и столовой. В кухне имеются признаки того, что в доме кто-то живет: вымытая посуда в сушке, продукты на разделочном столе.

Я прохожу в столовую. Она, как и примыкающая к ней маленькая кладовка, пуста, однако следы человеческого присутствия наблюдаются и здесь. На коврике у задней двери стоит пара грязных ботинок.

Я возвращаюсь в гостиную, собираясь осмотреть спальни, и вдруг слышу голос:

— Какую только рыбу не выловишь в этих водах, если наберешься терпения.

Николас. В голосе ощущается скрипучий металлический оттенок, а исходит он, похоже, из дальнего угла гостиной. Скорее всего, из громкоговорителя.

— Привет, Николас, — говорю я. — Или мне следует называть тебя Мэтью?

— Ты наконец-то докопался до истины, братец. А я все гадал, сколько времени у тебя это займет.

Дрожь, не имеющая никакого отношения к моей промокшей от дождя одежде, пробирает меня, когда я наконец всматриваюсь в приколотые к стенам бумажки. В фотографии, газетные вырезки, отпечатанные и написанные от руки заметки. Черно-белая фотография из ежегодника моей школы соседствует со статьей о бейсболе, вырезанной из газеты моего университета. Под ней — фотография, сделанная на церемонии вручения дипломов. Затем вереница вырезок из местных газет — статьи, посвященные делам, над которыми я работал в Бюро. Между ними пара нечетких фотографий, сделанных в пору моей работы в ФБР. А над всем этим — распечатки веб-сайта «Робин Гаррет и помощники». На стенах отображена почти вся моя жизнь, ставшая объектом маниакального внимания. Я сглатываю слюну, стараясь хоть как-то увлажнить пересохшее горло. Ощущение у меня такое, точно мое прошлое превратилось в экспонат под стеклом музейной витрины.

— Как ты узнал о моем приходе? — спрашиваю я.

Сухой смешок.

— Улыбнись, братец. За тобой наблюдает скрытая камера.

Я приглядываюсь к тому, что принял за телевизор — на самом деле это монитор системы видеонаблюдения, вплотную к которому стоит телефонный аппарат. Рядом с динамиком телефона светится красная лампочка. Из этого-то динамика и доносится голос Ника. На экране виден мой стоящий под дождем «корвет». Должно быть, Ник, обнаружив, что я приближаюсь к дому, набрал номер телефона коттеджа на своем сотовом и ждал, когда я осмотрю его гнездышко и обнаружу историю своей жизни, развешанную по стенам на манер охотничьих трофеев.

Оторвав взгляд от экрана, я замечаю две цветные фотографии, образующие сердцевину сооруженного Ником фотомонтажа. Первая — крупный план надгробий моих родителей. На второй видна группка одетых в черное людей, большинство из них смотрит в сторону от объектива. Священник, тоже в черном, читает что-то из переплетенной в кожу книжки, которую держит в руке. А рядом с ним стою я, сцепив ладони и глядя на два одинаковых гроба с единственным венком на каждом.

— Ты, может быть, и сын моего отца, Мэтью, — говорю я, глядя на эти фотографии, — но мне ты отнюдь не брат.

И тут я слышу за спиной не то шелест, с которым открывается ведущая к спальням дверь, не то шорох шагов по ковру.

Я резко поворачиваюсь, но кулак Ника врезается в мою челюсть. Я чувствую, как во рту моем подаются два зуба, а сам рот наполняется кровью, и, отлетев к стене, врезаюсь в нее спиной. И, прежде чем я успеваю ответить на удар, Ник бьет меня в солнечное сплетение, и я, задохнувшись, кулем оседаю на пол.

— Я мог убить тебя и раньше, Алекс, — говорит он и всаживает мне в ребра носок своего ботинка. — Когда ты вылезал в Майами из обломков машины, я подумал: не прикончить ли и этого?

— Почему же не прикончил? — хриплю я, ощущая, как по моему подбородку стекает кровь. Признание Ника в том, что это он убил моих родителей, вкупе со сделанными на их похоронах фотографиями, вызывают в моей душе боль и гнев. Пистолет непонятным образом так и остался в моей руке, однако у меня нет сил даже на то, чтобы приподнять его.

— Я решил побольше выяснить о тебе — о брате, которого никогда не знал и который проживал жизнь, по праву принадлежавшую мне.

— Я не убивал твою мать, — говорю я. — Я даже не знал о ее существовании.

— Грехи отцов, Алекс, — отвечает он и снова пытается врезать мне ногой по ребрам, но я машинально подтягиваю колени к груди, и удар приходится по голени.

— Ты не должен был убивать отца, сукин сын!

— Возможно, однако в то время мне не удалось придумать приемлемую альтернативу. Кроме того, со всеми остальными я к тому времени уже поквитался. Только Валленса и оставил, решил, что он сможет пригодиться мне, когда я соображу, что делать с тобой.

Он поворачивается, отходит к своей настенной выставке. Я замечаю торчащую из-за часов на камине рукоять пистолета, до которого ему — оттуда, где он сейчас стоит, — ничего не стоит дотянуться.

— На этой стене вся твоя жизнь, Алекс. Университет, ФБР, лечение, работа в частном сыскном агентстве. Твои родители.

Я ухитряюсь подняться на колени, преодолевая боль в ребрах.

— И что?

— После нервного срыва твоя карьера отправилась на помойку. Родных у тебя не было — не считая меня, конечно, — друзей раз, два — и обчелся. Я не мог уничтожить твое прошлое, однако мог выкопать несколько старых тайн, которые уничтожили бы то, что о нем помнили люди. — Он с улыбкой оглядывается на меня. — После того, как все узнали бы, что натворил наш отец, от его репутации остались бы рожки да ножки.

Я упираюсь спиной в стену и встаю на ноги.

— Чушь, Мэтью. Ты арестован, — говорю я и навожу на него пистолет, держа его для верности обеими руками. — Положи ладони…

— Из-за твоего отца умерла моя мать, ни в чем не повинная женщина. Из-за него же и из-за людей, покрывавших его, меня годами унижали типы вроде Гарнера. Ты хоть представляешь себе, что это такое?! — выкрикивает он. — Однако с тобой я еще не закончил. Мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что.

— Заткнись и положи ладони на голову, пока я не продырявил ее!

Он делает короткий шаг вперед, улыбается:

— Давай, Алекс. Убей меня. Никто же не увидит.

— О чем ты, черт побери, говоришь?

— Я хочу, чтобы ты стал убийцей, несостоявшимся копом, застрелившим безоружного подозреваемого ради собственного удовольствия. — Голос его, в котором в равной мере смешаны озлобление и гордость, звучит теперь громче. — И ты получишь наконец все то, что выпало на мою долю. Получишь жизнь, о которой не стоит и упоминать. Ты будешь сидеть в ней, как в яме, вечно размышляя о том, что все могло бы сложиться иначе. Не знаю, удастся ли мне понаблюдать за тобой из места, в которое я попаду, однако, когда и ты доберешься до ада, мы сможем сравнить наши впечатления.

— Положи свои поганые руки за голову.

— Я убил твоих родителей, отца и мать. Ты даже не представляешь, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы наверняка врезаться на том перекрестке в твою машину, да еще и на скорости, которая позволяла прикончить их обоих. Я даже заплатил одному мальчишке, он засел в двух кварталах оттуда и позвонил мне, когда ты проехал мимо него.

Я смаргиваю пот, затекший мне в уголок глаза, стараясь сосредоточить все внимание на стоящем передо мной человеке.

— Выбравшись из своей машины, я заглянул в твою. Сунул руку в дыру, оставшуюся от ее ветрового стекла, и проверил папочкин пульс. Знаешь, что я сделал бы, если бы пульс обнаружился? — Он ухмыляется. — Взял бы папочку за загривок и бил физиономией о приборную панель, бил бы долго, чтобы ты, очнувшись, увидел вместо его лица кровавое месиво. И мне это доставило бы массу удовольствия.

Удары сердца отдаются в моих ушах громом, но заглушить голос Ника не могут. Пистолет в руке становится тяжелым и горячим. Спусковой крючок словно оттягивает на себя палец.