Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 20

20

Кстати, о Володе, затеявшем переселение в этот непостижимый мир. Он уже дважды покидал Магадан и возвращался, создал еще две семьи, но живет один. Детей воспитывает оригинальным способом, при котором им незачем убегать из дома для познания реалий, поскольку это делает отец. А как он испереживался, когда почти день в день с моим сыном у него родилась тройня! Мобилизовал все запасы юмора, убеждая себя, что ничего не было. А ничего и не было. Просто такая милая шутка природы. Вспоминая ту блаженную пору, когда мы были достойны улыбки, все сильнее хочется издать книгу анекдотов о Магадане. Этакую бесконечную собачью песню в жанре художественного свиста. Ну а если уж не будет получаться, можно воспользоваться рецептом моей матери. Пепла сожженной рукописи хватит, чтобы удобрить один комнатный цветок.

Вместо эпилогаКому ситец, а кому и шелк,Ну а мне из куля рогожи.Кто уехал, а кто ушел…Ни родной, ни знакомой рожи.Кто не вынес, а кого унесли.Или не все дома.Остальные же кобели(Эта боль мне до боли знакома)Кораблями сидят на мели,На капусте считая нули.

ЧУЖАЯ НЕВЕСТА

— Любушка-голубушка! Здравствуй!

Он произносил эти слова за тысячи километров от дома, чтобы услышать слегка искаженное космическим эхом:

— Володюшка, родной… как ты без меня? Голодный, небось?

— Сама знаешь, как в профилакториях кормят.

— Что тебе вкусненького приготовить?

— Сама думай. Небось, ты у нас специалистка. Не хочу подавлять инициативу. Как там Крибле Крабле?

— Спит. Еле-еле уложила. Ждет. Ты ему какую-нибудь игрушку привезешь? Обещал ему что-то?

— Я свои обещания привык выполнять. Кстати, некоторые это могли бы усвоить.

— Да? Спасибо!

Володя улавливает радость в голосе жены и, удовлетворенный ее сообразительностью, проговаривает в оставшуюся минуту нечто уж совсем бессвязное, но эмоциональное.

Когда голос мужа пропал, Любушка не сразу положила трубку и жалела, что никто из соседей не слышал, хотя сама же перенесла телефон из прихожей в свою комнату.

С ума сойти! Как же удержать до завтра то, что узнала сейчас от мужа! Этим нужно поделиться непременно. Любушка уходит на кухню, но там, как назло, никого.

Она досадливо громыхнула посудой и бессильно опустилась на табуретку. Может быть, не браться за кухонную работу, которую никогда, до скончания века, не переделаешь, а хорошенько выспаться перед приездом мужа?

Но вот наконец-то слышится шарканье меховых сувенирных тапочек. С обычной заспанной физиономией, оживающей к ночи, выходит Надя, задумчиво приглаживает свои слабо расчесанные кудельки. Она в голубом поролоновом халате, из-под которого выглядывает нижнее белье. Любушка считает, что ходить по общей кухне в таком неглиже неприлично. Но она, конечно, никогда не скажет этого Наде, ей даже приятно чувствовать собственное превосходство.

— Все готовишь? — Спрашивает Надя и зевает.

— Изобретаю.

— Мой тоже, кажется, к утру должен прилететь. — Надя ищет в ящике стола пачку сигарет. Любушка подставила табуретку к форточке, открыла ее, впуская полосу жирного белого пара, достает с заоконной полки тяжелую баранью ногу, укутанную в целлофан, кладет в белый эмалированный тазик, пусть оттаивает, а пока можно почистить овощи впрок.

— Где он у тебя? — сдается Надя.

Любушка хмурится и даже кряхтит, потому что пытается снять заиндевевший целлофан. Так ведь и простуду можно нажить. И мешают, к тому же. Впрочем, это даже к лучшему, время быстрее идет. Надя терпеливо ждет, когда соседка соблаговолит ответить, но времени даром не теряет: курит в форточку.

— В Ташкенте сидят.

— Как они там?

— Готовься, арбуз есть.

— Ах! Арбуз! — Изумляется Надя, притворство ее прозрачно и простодушно. — Намотался?

— Еще бы! Прилетели в двадцать три, в буфете одна колбаса. Еле до утра дождался. Хотел в ресторан сходить, да талоны пропадают. Пошел в летную столовку, а там все вчерашнее.

— Днем, конечно, по магазинам прошелся, — с деланным равнодушием подсказывает Надя.

— Прошелся. «Диора» купил.

— «Диора»? Это итальянец, который?

— Это духи, Надя, — проскандировала Любушка. — Французские духи. Шестьдесят рубликов флакончик. — Господи, такую элементарщину объяснять приходится. Надо дать ей капельку испробовать, как на поклонников действует. У Любушки они были, но это в прошлом, в прошлом, в недалеком, но…

Надя вдруг сморщилась и загасила сигарету в струйке из крана. Но тут же бедром — знай наших — покачала и шагнула в ванную комнату.

Любушка проводила ее удовлетворенным взглядом, но тут же подосадовала, что так легко посрамила соседку. Минутой позже маневр Нади разозлил Любушку, ей вдруг самой захотелось уединиться в ванной комнате, чтобы больше походить на ожидающую жену. Нет ничего постылей, чем сидеть, сложа руки. Если очень хочешь мечтать и страдать, возьми тряпку, протри пол, заодно и пострадаешь. Вовсе не обязательно пребывать в бессоннице и кусать подушку. Засыпала она мгновенно, да и сонные грезы — не для нее. А вот чистить картошку впрок — в пластиковом мешке она хранится в холодильнике двое суток, — это для нее. Ведь она же технолог общественного питания, и не годится дисквалифицироваться, даром теряя время, пока подрастает Кислород — это еще одна кличка сына…

Дверь ванной вдруг открылась, высунулась намыленная Надина голова.

— Тебе днем какой-то хмырь звонил, я забыла передать. Потрошитель кошек, говорит. — Лениво зевнув, Надя захлопнула дверь.

Люба и про картошку забыла. Есть в семейной жизни такой период, когда лучше всего, безопасней не думать ни о чем, не анализировать, чтобы не забираться в тупик. Да и малыш не дает этого делать. Кричит, как галчонок, требует внимания, любви, всю тебя без остатка. Ах ты, Лева! Лева Тычков, как занесло тебя в Магадан? Зачем ты появился на горизонте? Какие еще могут быть звонки? Ведь встретиться захочет. Стыдное, душное воспоминание приводит ее в необычное волнение. Даже голова закружилась. Ведь она же была первой любовью, хочешь того или нет, а ведь это обязывает. Теперь-то это понятно, а тогда, в седьмом классе? Тогда она тоже понимала, только несколько иначе. И делала назло, как все девчонки.

С грустной отчетливостью ей вспоминается, как Лева пригласил на танцевальный вечер в школу с математическим уклоном, где учился в девятом классе. Пришла с подружкой, любопытно же посмотреть на ребят, к которым запросто ходят на уроки академики.

Любушка и ее подруга Верочка были не то чтобы вундеркиндами или акселератами, они и слов таких не знали, они были крупными девицами, точнее, носили взрослые купальники, пропадая целыми днями на водохранилище. Лева там их и заприметил. Городок на берегу рукотворного моря был еще в диковинку. Спецшкола — тем более. В нее принимали ребят, осиливших конкурсные задачи, из четвертого класса могли сразу взять в седьмой.

Девочек в школе было мало. Ее приглашали, кружили, дергали в модном в ту пору чарльстоне. Лева впервые посмотрел на нее с укоризной, забыл даже, что он воспитанный, и уже тогда с жестким детским любопытством решила Любушка его допечь.

Лева методом проб и ошибок настроился на холодный рассудительный тон, путался убедить себя, что он вовсе равнодушен к Любушке и лишь шефствует над ней, пионеркой, а пионерская жизнь самого Левы была яркой: его класс отличился в сборе металлического лома, и Тычков, как командир отряда, ездил в Артек. Он только не мог понять, почему Любушке не нравится его менторский тон, который ни у кого иного не вызывал неприятия.

Она пожелала избавиться от его влияния, и обстановка, казалось, тому благоприятствовала: город большой, растянутый, а академический городок вообще в часе езды, времени у Левы, с его уплотненной программой, мало, встречались редко, он даже слал ей письма, и Любе это казалось старомодным.