Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 29

29

Лева налил себе большую рюмку коньяку и, едва успел выпить ее, снова услышал Володин голос.

— Я тоже знал одного биолога. Он черную икру искусственную делал. Рассол селедочный, сметана и сажа — для колера. Продавал на углу из-под полы. Только так хватали, посадили его потом. Я вот так думаю: скоро какую-нибудь гадость жрать начнем и еще нахваливать. Понял, Лоха? Ты кем работаешь-то? Так и не ответил. — Володе были трудно иметь дело с человеком, если он не знал его профессии. Он не мог вести отвлеченные разговоры, а если кто-то делал это в его присутствии, злился.

— Портной я, — буркнул Курносов.

— Швец? Ты бы еще дояром пошел.

— Ну и что? — возмутилась Маша. — У нас все равны. У нас вон женщины водят самолеты, я читала.

— Так то женщины. Не ловишь разницу! А мужик должен иметь мужскую профессию, чтобы себя уважать. Сегодня он сам себя не уважает, завтра — другие, пропал тогда.

— Да ничего не пропал, — сказала Маша и рубанула в воздухе ладошкой. — Он прекрасный дамский мастер, и иметь такого в доме просто находка…

— Да-а? — Володя опешил. — Ну и прекрасно. Не возражаю. Да я же пошутил. Учти, Леша, мы твои первые заказчики. Сошьешь Любе, что она там захочет. А если будешь хвостом вилять, я сам научусь, какую-нибудь штуковину сошью, и тебя ей по морде. Понял? Я спрашиваю, понял?

— Понял, — подавленно ответил Курносов.

— По морде, запомни.

Леву неприятно задел Володин тон и сама манера разговаривать. Кроме того, получалось, что они с Женей подслушивают. Надо же пойти и всем им в глаза глянуть.

— По одной, — предложил Женя.

Лева молча кивнул.

Понятно, что одна из целей «сабантуя» — показать алкашу Курносову образцово-показательный вариант семьи. Смотри, Леха, завидуй и, главное, учись. То есть главное-то как раз это — завидуй. Иначе, какой смысл заводить такие горы вещей, если не для престижа, не для зависти?

Лева решительно двинулся в прихожую. Он тяжело оперся на стол и громко сказал:

— А зависть — не очень хорошее чувство. Пушкин вон чувства добрые пробуждал, а здесь, значит, наоборот.

— Пушкин, Пушкин, — резко произнес Володя. — Причем тут он? С умниками этими. Ну, конец света. Ты бы еще Ломоносова сюда приплел. Или Бойля-Мариотта.

— Ну и что ты выступил? — Маша одна в этой компании считала возможным перечить Володе. — Правильно человек говорит. Не для зависти мы живем. Для жизни.

— Посмотрю, для чего. Мы все посмотрим через годик.

— А я не меняюсь. Можете засмотреться.

— Ты — да. Но ты теперь не одна. Это накладывает, так сказать, отпечаточек. Муж и жена — одна сатана.

Лева стоял все в той же позе, несколько обескураженный. Его гневные слова как в песок. Люба подошла к Леве сбоку, спросила полушепотом:

— Ты что встал? Садись. Что тебе положить? Не ешь совсем.

Лева никак не отреагировал, и Люба ушла к себе в комнату.

— Шестнадцать метров, — Володя кивнул вослед Любе. — Понял, Леха? Чего киваешь? Ничего ты не понял. Сколько метр каждый стоил — больше сотни. Меняли-то с доплатой. А ты как думал?

Люба пришла из ванной комнаты с крохотной коробочкой, Лева взял у нее из рук эту коробочку, не отдавая себе отчета в том, что делает.

— Он же купил тебя всю, с потрохами. Как не понимаешь, бриллиантовая!

— Садись, не скандаль. Давай я тебя все-таки чем-нибудь покормлю.

— Уже накормила. На всю жизнь.

— А что ты кипятишься, биолог? — Володя поднялся из-за стола. — Чем я не нравлюсь? Тебе. А ей нравлюсь. Я ее ни руках ношу. А ты? Гад! Рассказала мне, небось, как ты мордобой устроил.

— Люба? Правда? Как ты могла?

— А что такого? Ничего же не было.

— Как это не было?

— Но-но, ты мою жену не трожь! Свою заведи, тогда и выражайся.

— Как это не было? Господи, а ведь ты такая же!

— Ничего, — неприязненно заметила Люба. — Лишь бы ты хороший был!

Лева вскрикнул и, резко махнув рукой, выбросил, сам того не желая, коробочку с духами и наступил на нее. Хрустнуло стекло, и в прихожей разнесся шикарный престижный запах.

— Обновили, — сказала Надя.

— Нервишки, — заметил Володя. — Не взяли бы такого психа в полет.

— Что вы все этими полетами? Подумаешь! Платят много, вот и летаете.

Володя смерил узнанного гостя пронзительным взглядом и тихо, иначе бы ему не хватало воздуха произнести, он же был взбешен, сказал:

— Васька, мои приятель, летун, тысячу двести получал, летал. Восемьсот стал получать — летает. Я его спросил: на триста, если посадят, полетишь? Полечу, говорит. Думаешь, я для денег летаю? Я про них и не думаю. Я их все жене отдаю. Хочешь, тебе дам? Когда человеком станешь, отдашь.

— Человеком? — переспросил Лева. — Ума бы тебе занять.

— Не у тебя ли?

Лева ни ответил. Его трясло.

— Вот сюрпризик, это же ты хотела сюрпризик на вечер. Как в пионерском лагере. Вышло даже лучше. Дороговато, правда, шестьдесят рубликов. Но искусство требует жертв, так ведь?

— Хватит измываться! — Маша чутьем медсестры поняла, что нужны экстренные меры. — Нашелся тут царь и бог. То-то его все боятся. Я тебя, Лева, сейчас уложу, надо тебе отлежаться. Эксперименты придумали. За людей не считать…

Володя присмирел, посидел минут пять и отправился на боковую, ему нужно было пережечь в организме сто граммов коньяку, чтобы завтра предъявить пульс в самом исправном виде предполетному контролю.

Люба из— за присутствия в доме Левы оказалась на некоторое время и ложном положении, даже чуть не лишилась душевного равновесия. Она принесла совок, веник, смела остатки флакона, хотя дежурной по квартире на эту неделю была Маша.

Женя собрался пройтись по свежему воздуху, а это, значит — заглянуть в больницу и осесть там до середины ночи.

Надя искала пути высказать преданность Любушке, но у нее не хватило на это изобретательности. И она удалилась к себе в комнату, вести интимные разговоры по телефону.

Маша провозилась с трезвым алкоголиком и пьяным трезвенником часа три. Одного привела в чувство, другого напичкала оптимизмом и так устала, будто тушила пожары.

Вскоре она вышла замуж за Лешу Курносова и родила ему дочку. Через полтора года после описываемых событий родился сын и у Нади.

Других существенных перемен в этой квартире за последующие десять лет не произошло.

СНЕГ НА ГОЛОВУ

Повесть Яблоня в цвете,В розовых цветах.О, если б на светеВсе было так!Даже ветерНе шепчетв листах,Даже рекаНе вздыхает порывисто.Но берега,всему вопреки,Больно обрывисты.( Из стихов Ивана Телкова ).

На улице в восьмом часу было еще прохладно, солнце поднялось над долиной могучей сибирской реки, но не нагнало дневного жара, ветерок пробегал мелкими шажками и поигрывал тополевыми листьями, разносил их горьковатый аромат повсюду, и никто этого не замечал, все привыкли к лету.

Телков пересек улицу, подошел к автобусной остановке и достал телеграмму, которую только что вынул из почтового ящика. «Встречай Варвару… Поезд… Вагон…»

Ничего не понимаю! И только так подумал, вспомнил, в красках и звуках: «Есть девушка, надо устроить. Пианистка. В консерватории станет учиться. Найди квартиру с приличным инструментом». Тогда, в апреле, после хорошего обеда с коньяком, Телков не стал возражать Подмухину, а лишь разулыбался. Не думал, что это всерьез затеяно. Теперь вот оборотная сторона этого веселья.

Подмухин тогда здорово помог другу: свел с одним специалистом музейного дела, который занимался историей рабочего класса Сибири. Телков смог и для заводского музея многое почерпнуть, и для курсовой работы. А теперь, выходит, настал час расплаты. А думалось, что бескорыстно. Если б знал, чем это кончится, не обращался бы. Сам Телков никогда не требовал вознаграждения за свои услуги. Давал же свою контрольную списывать, полкурса воспользовались и, в конце концов, заиграли.