Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 55

Дайте хоть глоток магаданского воздуха! — Молю я, глядя на близкие, в два яруса, горы, зная, что есть и третий, укрытый туманом. Вот оттуда бы, сверху, с ледника, воздуховод, и я бы ожил.

А вообще— то не так уж и плохо. Забавно. Умею я попадать во всякие нелепые ситуации. С другой стороны, вся наша жизнь -нелепость и абсурд, и, выпутываясь из одной глупистики, тотчас попадаешь в другую, даже большую. Будто бы ставишь какие-то нелепые эксперименты на себе в абсурдокамере.

Эту неделю я проживу в проходной комнате, переделанной из кухни, в то время как хозяйка готовит себе еду на застекленном балконе, а ночь проводит на втором таком же.

Единственная настоящая комната сдана курсовочнице — даме без претензий на кокетство, сопровождающей дочку лет десяти. Еще в этой квартире живет черный нахохленный кот и белая собачка с блошиным нимбом вокруг головы и тела. Этих блох очень боится курсовочница, несмотря на мои убедительные объяснения, что болоночные насекомые к дамам не пристают.

Цоканье собачьих когтей раздражало меня. Из жалости к животному я решил сделать собачке маникюр с педикюром заодно, резанул ножницами по одному когтю, бедолажка взвизгнула и вырвалась из рук, вызвав у меня утробный беззвучный вой и мороз по коже. Нет уж, надо набраться терпения и ничего не предпринимать. Может быть, это порода такая — с когтями, как у монтера, чтобы по деревьям лазить? Все— таки хорошо, что я не стал сдавать билет, а то неизвестно, какую бы штуку выкинул самолет!

Обозреваю местность с высоты птичьего полета: два необитаемых ласточкиных гнезда приклеены к потолку балкона, птичек можно видеть кружащимися над зданием напротив, кажется, там детсад.

— С ними не заскучаешь, — поясняет хозяйка, легко вычислив мой интерес. — Сам-то молчун, зато она так и заливается: ти-ти-ти… Женщина… — И вдруг, перебив себя, с ожесточением добавляет: — Да, был у меня муж. Только старый. А этот — Аркадий — так себе. Чем такой, лучше одной мыкаться. Да вы чаю наливайте. Сыр свежий…

Знаю, сыр она вымачивала в молоке, чтобы погасить соль. Помидоры нарезала, петрушку. Легко в Пицунде быть первоклассным кулинаром. Допиваю чашку чаю (грузинский, но не такой, как в Магадане, ароматный, крепкий), и тогда мне приходит в голову, что без того, чтобы накрыть стол, Манана не решилась бы откровенничать, как некоторые мужики не отваживаются, не тяпнув для храбрости, знакомиться с «телкой». И вообще кавказские застольные традиции. Позавчера здесь был пир — с основательными тостами за хозяйку, ее родителей, за детей. Я недоумевал, откуда у Аркадия, курносого сероглазого мужика, грузинский акцент,

— Я в Тибилиси, пшь, родился, пшь, там мой дом. А потом женился, в Рязань черт понес. Папа наследство завещал почти, что все мне, а досталось сестре: я вроде как все равно пропью-прогуляю, пшь. Двенадцать тыщ. Конечно, не надо было уезжать за женщиной. Папа тоже просил. А я не послушался, уехал. Он вскоре умер. У него бычье сердце было. Могучий мужик. Меня троих взять — не перевесили бы. Пил, правда, многовато… У тебя есть родители?

— Отец умер…

— Отец! — Он встрепенулся и, похоже, обрадовался. — Выпьем за умерших родителей! У Мананы ни отца, ни матери. Пусть земля им всем будет пухом!

Хозяйка, услышав густые звуки своего имени, попыталась вклиниться и даже несколько раз разинула рот, правда, беззвучно, Аркадий строго шикнул на нее: женщина, пшь, тебе слово не давали, знай свое место. Она не вспылила, не устроила Аркадию головомойку, а безропотно умолкла, как выключенный репродуктор. Ее он выключил, а меня включил.

— У нас тоже мере, — промямлил я. — Только холодное. И вместо дельфинов нерпы. У них мех золотистый, бобриком. А недавно один биолог скрестил персик с соболем, теперь плоды покрываются шерстью и выдерживают лютые морозы, у нас они за шестьдесят бывают. К семидесяти…

— Погоди-погоди, — Аркадий помолчал, прислуживаясь к дозревающей мысли. — Ты здесь оставайся. Тоже веселый. Нам такие нужны. Я тоже отдыхать приехал, на три дня, а женился. Как запировал три года назад, так ни дня без рюмки. Ну и что — женат? Подумаешь! Я тоже был женат. Развелся. Теща нас развела. И ты разведешься. Теща есть? Нет? Сына с собой заберешь. Я тоже заберу. Я ей, пшь, покажу, где раки зимуют. А погулял я вволю. Бывало, и дрался, и пьяный за руль садился. У меня же “Волга“. Была. Да и сейчас есть. Бог миловал. А чего бояться, коль тесть выручит. Знаешь, он у меня кто? Полковник милиции. А может, уже генерал, пока мы тут сидим. Я, почему тебе все это говорю? Не знаешь, да?

Я пожимаю плечами, а он уже вновь гарцует, мчится на лихом хмельном коньке по гулким горам, и оглушительное эхо отдается у меня в голове.

— Думаешь, я не знаю север? В Карелии жил, пшь. Там тоже жена была. Двое детей. Такие обормоты родные, расцеловал бы сейчас. Два мальчика. То есть сын и дочка. Говнюки, конечно, редкие, но чудо. Стоп! Давай за детей выпьем! У тебя сколько? Один? А если подумать? А еще говорят, у вас ночь полгода длится. А, правда, у вас циркачи тоже сидели, гимнасты по колючей проволоке ходили?

Полегоньку глотаю пробирающую до слез чачу, жую соленый папоротник и свежую зелень. В Магадане мы тоже вырастили в горшке кинзу, а кошка принюхалась и объела под корешок. Если так дело пойдет, вина запросит, а где его взять с этим сухим законом?

— У меня тоже кот, — заговорила Манана, но Аркадий побил ее двухметровой змеей, которую держал в качестве домашнего животного. Змея любила проводить ночи с сыном от первой жены, держа голову у лица мальчика, пила молоко из его чашки. Или блюдечка. А когда они обедали вместе с заклятым неприятелем ежом, откликавшимся на кличку Ел, это было неизбывно. Удавчика звали Пал.

— И вообще, если по-хорошему, за зверье надо дерябнуть. За елы-палы. За нерпу, каракуль и морского котика-наркотика.

Он говорил и говорил — с нарастающим восторгом, заражая этим настроением и меня. Было неплохо. И голова на утро не трещала. А сейчас я сижу трезвый, гоняю чаи с Мананой. И пока рот заткнут сыром и помидорами, Манана не спеша рассказывает, как тридцать лет назад убили ее отца. Она слышала, как сговаривались убийцы, пыталась предупредить беду. Будь она мальчиком, взрослые послушались бы, отец остался бы в живых. И он бы не допустил, чтобы похитили маму. И не оказалась бы девочка с братиком в чужом сарае, в холод, с пустым беспокойным желудком.

Бабушка нашла их в сене. Дала башмачок Мананы незнакомой серой собаке понюхать, и та вывела к сараю. На самом деле это была, конечно же, пожилая волчица, приходившая поживиться барашком. Окровавленные косточки попадались бабушке на пути, и она не чаяла увидеть внуков живыми. Манана знала, что волчица не причинит зла, поскольку сказала по-волчьи: «Не бойся меня, девочка». С той поры Манана понимает зверей и птиц. Вот так бы понимать людей! Звери просты и не знают коварства, люди совсем другие, в этом убеждаешься на каждом шагу. Только научишься разгадывать одну каверзу, у них другая приготовлена.

Она помолчала и безо всякого перехода заявила:

— Если бы Сталин был живой, давно бы все было бесплатно. — Типичный ход рассуждений сироты.

Я поселился в этом доме в субботу, а в воскресенье, то есть вчера, мы направились с Аркадием мужской компанией на пляж. Манана была приглашена — для проформы. Лучше пусть стережет очаг. Вообще-то Аркадию это море до фени, купается раз в году, обычно в сентябре, а толпы курортников, особенно женские, он попросту презирает. Тысячами прут, и у каждой одно на уме: совратить его, неплохого такого мужика, с пути истинного.

Эх, посадить бы всех потаскух на корабль без дна, вывезти на середину бухты и сбросить к чертям собачьим в пучину! Лицо Аркадия пылает от грандиозности замысла. Идея, конечно, трудно осуществимая с технической точки зрения, но, быть может, это какое-то непостижимое пока, озарение, рядом с которым бледнеет теория относительности?

Мы проследовали на автобусную остановку через базарчик, где приняли по кружке пива — за здоровье милых дам и хорошую погоду. А потом будто бы случайно подошла тоненькая некрасивая женщина с мальчиком лет десяти. Я не мог удержаться, чтобы не приняться рассматривать ее натруженные руки с просвечивающими сквозь тонкую кожу мускулами, сухожилиями, кровеносными сосудами и нервами. И лицо ее тоже было мускулистое, как талантливо сделанное пособие по анатомии. Будто она когда-то изо всех сил стискивала зубы, да так и зафиксировалось. Озорной чертик нашептывал мне нечто похожее на «Моя милая — кожа и кости, тоненьких нервов паучий клубок», я задержал дыхание, чтобы не рассмеяться в голос и отвернулся, будто она могла прочесть мысли.