Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 66

— Печенье, вафли, конфеты, вареные яйца. — Нараспев произносит кокетливая женщина в черном платье с кружевным передничком. Официантка. Если позаимствовать серебряный рублик сына, то можно купить пяток яиц.

— Зачем взяли? — Возмущается мальчик. — Я коллекцию собираю, а вы…

— Ты же знаешь, что нас обокрали.

— Рублик не украли. Вы его взяли. Я видел.

— Но ты же сам попросишь кушать.

— Я не хочу.

— Мы с мамой хотим…

— У меня пяток остался. Берите все. — Она смотрит понимающе и вдруг протягивает им руки. — Вот видите, не ношу ничего. Пожар у нас был. А я не унываю. И вы не унывайте. Вы молодые, все еще у вас будет. Золото — не главное. Сынок вон, еще одного родите, а лучше дочечку.

Она была так трогательна и мила в своем желании помочь, хотя бы словом, что пострадавшая не выдержала и расцеловала утешительницу в губы.

В Алма— Ате в вагон вошла женщина с мальчиком лет десяти, заглянула в купе к магаданцам и спросила, не уступят ли нижнюю полку мальчику.

— И не подумаем, — услышала в ответ. — Меня и так обокрали, и я же еще должна уступать кому-то свою полку!

Новая пассажирка и не думала качать права и скандалить. Придя в себя от изумления, она рассудила, что мальчик достаточно взрослый, чтобы спать на верхней полке.

— Правда, Женя?

— Правда, теть Надь, только я спать сейчас не буду.

— Никто и не заставляет.

— Вы садитесь, — сказала неожиданно приветливо лишившаяся золота, будто генерал, разжалованный в рядовые. — Только у нас совершенно не прибрано. Слушай, у нас же кофе растворимый. Совсем забыла. Если взять кипяточку у этой? И сахару? Организуй!

— Сахар у нас есть. Правда, Женя? Это уму непостижимый ребенок. Знаете, сколько он может съесть конфет? Чемпион какой-то. Даже ночью жрет. У него всегда кулек под подушкой.

— Нет, наш не такой. Конфеты у нас на виду, не запрещаем, но советуем: подумай, сын, не много ли будет, не выступит ли диатезик на глазках.

— А этот зубы уже проел. Впереди выдрали, и не молочные, сами понимаете. Так он заявил: вставляйте золотые, как у дяди Гоши. А кто в таком возрасте мосты делает? Отец у него тоже сладкоежка. И мясоежка. Мать настряпает целый тазик пирожков, вдвоем навалятся и съедят. Инфаркт был в тридцать один год. Надорвал сердце: два года на машину копил, горбатился.

— У нас, скажи, сына, нет машинки. И огонечков теперь нет.

— Каких еще огонечков?

— А обобрали нас вчистую — кольца, серьги. Вошли, взяли. Тысячи на две.

— Вот где свинство-то! Ну, я понимаю, у государства хапнуть, а тут живые люди. — Надя замолкает, задохнувшись от негодования.

— А у нас десять нутрий, — с явной похвальбой произносит Женя. — Тетя Надя, когда мы их будем забивать — в октябре? А дедушка опять их мясо съест?

— А ваш дедушка змей не ест? — Спросил малыш.

— Не-ет, — удивленно протянула Надя, поскольку Женя уже набил рот конфетами. — Родители сестричку ждут. Женя даже денежки копил. Говорит, сестрички дороже стоят, чем братики.

— А у нас один. Тяжело на севере детей поднимать. Одной няньке сотню в месяц отвали. В отпуск лететь — хуже пожара. Четыре сотни на одного, а если детей трое, и они доросли до взрослого билета — никаких денег не хватит. Можно вообще-то не выезжая по сопкам бегать, да мы так привыкли. Весь Магадан — как перелетные птицы.

— У нас тоже можно не выезжать, — подхватывает Надя. — На Иссык-Куле отдыхаем даже в выходные. А у многих сады-огороды. А все равно растрястись хочется. Женьку к прабабушке везу, а сама потом в Сочи.

— К прабабушке! Ничего себе! А мы вот нынче без моря. На севере тоже есть столетние старики, только в Якутии, лето там как на материке, а зима похолоднее магаданской.

— Нет, у нас зима терпимая.

— Да что вам-то с нами ровняться. На одежду теплую, небось, не тратитесь. Сапоги вот купила австрийские, их еще алясками называют.

— Замшевые? У нас они не в ходу. Слякотно.

— А в Магадане самое то. Приезжаю на базар, восточный называется, а там сплошная Австрия и Франция.

— У нас с рук можно черта с рогами купить.

— Нет, не с рук, в магазине, по госцене. Вельвет купила, французскую пудру. Мы вообще-то в поезд неспроста сели. Говорят, у вас верблюжью шерсть продают прямо в вагонах?

— Да, по вагонам носят. Но это до Джамбула.

— Ясно. Это, когда с нас показания брали. Да и все равно денег уже нет.

— А вы, наверное, в торговле работаете?

— Почти, — у нее не хватило сил съязвить. — Политэкономию в институте преподаю.

В глазах у Нади появляется специфический интерес.

— У нас тоже преподавателей посадили. Из приемной комиссии. Процесс открытый был. А вы мне бы шкуру помогли достать — медвежью. Говорят, их в Магадане, как грязи.

— Медвежью что, — не выдерживает мужчина. — Медвежья — вчерашний день. Про мамонтенка Диму слыхали? У нас мамонтовые шкуры по знакомству достают. И овцебыки у нас. Из Америки завезли. Тоже по знакомству. Одна шерстинка — двадцать сантиметров. Килограмм пуха — тысячу долларов.

— У нас, пожалуй, жарковато будет в таком свитере, — не уловив иронии, прикидывает Надя. — А насчет мамонта — это идея. Сколько это может стоит?

— Да слушайте вы его! Он же артист. Не может, чтобы не разыграть.

— Артист? Правда, что Захаров у вас срок отбывал?

Он не успевает ответить, поскольку в купе входит младший лейтенант и штатский. Может быть, они уже ухватили след?

— Вы муж? — Удостоверился штатский. — Свидетель, стало быть.

— Да, чем могу быть полезен?

— Мы с вами, — сказал офицер, — пройдем вдвоем в конец поезда. Вы смотрите внимательнее. Может быть, узнаете кого.

Из двенадцатого вагона перешли в тринадцатый. Милиционер завел разговор с проводницей. Вагон, сказала она, был закрыт на ключ и через него ночью никто не проходил. Почему же не был заперт двенадцатый? Замки сломаны. А починить, стало быть, нельзя?

Четырнадцатый вагон мягкий. В нем прохладнее. Кондиционеры. Вчера проводница предлагала перебраться сюда, кормить клопов. Лучше уж клопов, чем воров.

— На третье купе обратите внимание, — сказал младший лейтенант. — Я заговорю, а вы пройдите мимо и загляните.

Он старается идти естественно. Тот, кто смыслит в актерстве, знает, это труднее всего. Не потерять бы ощущение реальности происходящего. Вдруг это купе захлопнется, как мышеловка?

Вместо этого он слышит от парня в спортивном костюме привет и приглашение заходить. Лицо его с раскосыми глазами знакомо, но это не рыбак и не пассажир автобуса в Исфаре. Сердце ревнивца замирает и готово лопнуть, как воздушный шарик. Но когда незнакомец начинает извиняться за вчерашнее, становится понятно, что именно это семейство занимало купе, пока не было изгнано разгневанной дамочкой в джинсах.

— Это вы нас извиняйте. Знаете, нам до Магадана добираться. В Новосибирске хотели у родных погостить, а сейчас не знаем, как получится.

— Мы поближе — на БАМе. А по железной дороге семь суток пилить. Зато билеты бесплатные. Жертвы собственных льгот. К отцу ездили, свою чебурашку фруктами навитаминить. Они с дедом секретничают по-узбекски.

Девочка лет десяти, черноволосая, черноглазая, проявляет живой интерес к новому человеку. В ушах у нее золотые сережки. У ее светловолосой мамы — тоже. Все они с младенчества любят золото.

— Мы тут переживаем, что из-за нас вышло, — шепчет женщина. — Мы-то знаем, как эти надбавки достаются.

— Были времена, говорят, на севере никто квартиры на замок не запирал. Мы это не застали. Но поспокойнее у нас, чем на материке. — На миг он забыл о несчастье, но младший лейтенант вывел из этого состояния громким вопросом:

— Опознали его? Опознали? Он прикуривал? Нет? Вы должны давать правдивые показания. Побудьте пока здесь. Кто будет проходить, поглядывайте. Я скоро вернусь.

Поезд идет на торможение, скрипит, скрежещет и останавливается посреди пустыни. Барханы, лесополоса, глинобитные домики. Только без верблюдов и миража.