Из Магадана с любовью - Данилушкин Владимир Иванович - Страница 70

— Как поживаешь-то? Молчишь и молчишь. Квартира как? Не жмет еще? На расширение подавай! Ребенок один? Как же ты, а? Усынови парочку, если так. А собаку не надо? Черный пудель — полторы сотни всего. Слушай, не зли меня!

Мне захотелось шарахнуть его по мозгам чем-нибудь, чтобы заткнулся или хотя бы запнулся, поперхнулся, онемел… К счастью, вернулся хозяин гостиничного номера, красный от натуги, еле волоча тяжеленный портфель, и вызвал словесный вулкан Галкина на себя:

— Вот он ты! Как тебя, Бобриков! Парамоша, Это ж Бобриков, из Сусумана. Ты его не знаешь! Мужик что надо! Из артели. Ты ему должен помочь. Он наш человек. За чем, стало быть, тебя послали?

— Да вон список целый!

— Цыц! Ты мне, Бобриков, праздник не ломай! Это друзья! Не виделись, считай, сто лет. Организуй, Бобриков, не тяни резину. В ресторан звони, пусть кишь-мишь с бараньим курдюком несут. А пока пофуршетим! Давайте тосты придумывать! Интеллектуалы! Надо пить, чтобы жить, а не жить, чтобы есть! Во! Ой, Бобриков! Умора! Я тебе расскажу! Вот эти типы… Охламоны эти… Нет, ты их можешь представить голыми? Вот этого номенклатурного хряка! А хряк-то голый! Когда это было! Лет семь назад! Только в Магадан приехали! Нет, вру. Я уже из морей вернулся. Я инженером по технике безопасности был. И Парамоша — не смотри, что начальник, он башковитый. Мы же в одном институте занимались. Года два. Он тоже облик не потерял. Как мы парились тогда, как парились! Веник попался дубовый. Просто голик. Им подметать, а не париться. Я их знаешь, как уделал, Бобриков? Они ж инвалидами были. Кровь сикала ручьем. У этого аж глаз вытек. На ниточке висел. Еле вправили. Пластырем приклеивали. А того, будто с лестницы муж чужой жены спустил. А теперь начальник. Слово в простоте не скажет, только через тряпочку! Парамоша, достань ты этому моржовому хрену деталей. Он же золото для страны добывает!

— Я бы попросил! — Вдруг вскричал Парамоша. — Это черт знает что такое! Причем тут баня! — Парамоша возвысил голос и на этом восклицании сделал паузу, похожую на ту, которая бывает между молнией и громом. Галкин сжался, пригнул голову и зажмурился, перейдя на скороговорку:

— Ну, Парамоша, родной мой! Ты ничего не понял! Должен же я быть для контраста? Чтобы высветить весь твой героический руководящий и направляющий путь! Не обижайся на старых друзей! Растут же люди, Бобриков! Вон побелел от обиды! А тогда красный был, как помидор с перцем! Благодарил, что исполосовал вдоль и поперек. Так поможешь с деталями? Уважишь?

Вот когда воцарилась настоящая тишина. Гнетущая, как понедельник после получки. Мы в три пары глаз смотрели на Парамошу, наполняющегося величием, как дирижабль горячим воздухом. Лицо его, будто распираемое изнутри, приобрело выразительность тыквенной маски. Парамоша сел, и руки его едва уловимо двинулись, как бы нащупывая горячие телефоны.

— Позвоню Борису Михайловичу, тот Ивану Ивановичу, а уж он Григорию Петровичу. Но предварительно ты мне должен позвонить. Ясно?

— Да уж лучше зайду с Бобриковым…

— Я же попросил позвонить, а не являться лично!

— Ну, конечно-конечно. Позвоним завтра. А сейчас давайте за встречу! — От Галкина уже разило свежим алкоголем.

В дверь номера постучали. Вошедший — энергичный молодой человек атлетического вида, был официантом.

— Извините, что помешал. Я у вас украду Галкина, можно?

— Понял-понял. Я все понял, — Галкин сноровисто, как таракан, шмыгнул за дверь и выглянул из-за нее. — Вы пока без меня. Дела, будь они неладны. Приходится уродоваться.

Официант еще раз извинился, что разрушил компанию.

— К этому Галкину хоть погонялу приставляй. Взялся работать, так работай. Машина с продуктами пришла, разгружать надо.

Оставшись одни, мы были как рыбы, оглушенные динамитом.

— Я почему-то ждал, что он рубль попросит, — первым опомнился Парамоша, будто попрекая присутствующих. — Нет, у меня рубль просить неприлично. Десятку бы попросил! А что поделаешь, дашь. За все надо платить. В том числе за старые знакомства. Только что он тут бредил про баню? Ты, что ли, ходил с ним?

— Нет. Я думал, ты. Я вообще его в первый раз вижу.

— А как же запчасти, — захныкал вдруг Бобриков и размазал по щекам скупую мужскую слезу.

— Я же сказал позвонить в десять. Ну и народ!

И тут до меня дошло, что приятеля вовсе не Парамошей зовут, а Александром Михайловичем. И еще я похвалил себя, что ничего не попросил у него, будто оставил своим должником. И, кажется, я начал избавляться от своего комплекса. Никакой он не супермен. И вообще, не двинуть ли нам в баню? Только Галкина дождаться!

По случаю достигнутого взаимопонимания мы крепко накатили, дважды опорожнив содержимое портфеля Бобрикова. Парамоша решил отправиться в плавание в море по колено, набрал воды в ванную, тщательно посолил ее и нырнул с головой, остальные затихли в других, менее подходящих местах. Один из нас, не помню кто — в обнимку с пальмой, второй проник под диван в тенек, а подоспевшему Галкину втемяшилось устроить парную. Связал всех спящих шнурками от ботинок и устроил баньку по-турецки с финской отделкой.

Веника, даже голика, поблизости не оказалось, так он швабру в ход пустил, так отколошматил присутствующих, что об этом стоило бы говорить особо, используя другую лексику. Ну а если по-медицински, то у меня оказались сломанными два ребра, у Парамоши треснул череп. Как говорится, есть что вспомнить.

Хорошо еще хоть, топором не попарил.

Случай с Иноверсовым

Иноверсов лежал на диване и смотрел в потолок, высокий и недоступный для плевка, даже если бы он был молодым, полным сил верблюдом, а не пожилым колымским волком, как он себя нежно называл не на людях. Потолок был испещрен тончайшими потеками и трещинами, загадочными, как иероглифы, впрочем, для Иноверсова многое было китайской грамотой за семью печатями, но он не делал из этого трагедии, а воспарял выше потолка и крыши, в холодное сиротливое небо, мысленно ударяясь в прозрачную твердь и плавно зеркально кружа, падал новогодней снежинкой на диван.

Как бы ни было богато и тренированно его воображение, но и оно, в конце концов, лопалось мыльным пузырем, и тогда быт, во всей его подлости, набрасывался на Иноверсова, как муха на гнойную рану, и тогда хотелось вскочить с дивана и распахнуть форточку, чтобы резкий холодный воздух рванул в комнату, разжижил кровь, растворил и унес шлаки. Он бы и поднялся, если бы не ярчайшее предчувствие того, что форточка откроется сама собой, не завораживало его.

Поскольку предчувствие обмануло Иноверсова, он встал, затаил дыхание, чтобы не задохнуться в тучах пыли, выплывших из дивана, брезгливо передернул плечами и понял, что если немедленно не умоется горячей водой с мылом, то лопнет от грязи.

Тщательно отмывшись и отсморкавшись, он отправился на кухню вскипятить чай. Кухня была большая с четырьмя столами. С соседями Иноверсов встречался редко. У себя на электростанции он всегда просился во вторую или третью смену, чтобы быть дома по возможности одному, без помех отдыхать от напряженного слежения за приборной доской. И сейчас, включая чайник, он не мог избавиться от мысли о том, какой сменщик дежурит у приборов и какой гоняет там чай.

Рассеянный покой Иновнерсова нарушила маленькая худенькая девушка Маша, его соседка. Одета она была в летнее платьице, из которого выросла. Тоненькие косички отнимали еще года полтора от ее неполных восемнадцати.

— Здравствуйте, Григорий Иванович, — сказала Маша и тоже включила чайник.

— Здравствуй, — ответил Иноверсов и удивился своему голосу. Дня три, кажется, не открывал рот. — Ты что не в школе?

— Теперь я не хожу в школу, Григорий Иванович.

— Бросила? То есть… Где же ты теперь?

— В институте учусь. В педагогическом.

— Так просто? Безо всяких?

— Конечно. Экзамены сдала, и приняли.

— Не в этом дело. А призвание. Зов сердца?

— Мама сказала, поступай, вот я и поступила. Ей до пенсии пять лет, да у меня стипендия.