Глориана (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXV) - Никольсен Боргус - Страница 6

— Стоп! — гневно кричит он им. — Назад!

Студенты с недоумевающим видом наталкиваются на него и качаются, остановившись на месте.

— Нахалы! — кричит Джек.

— Джимми! — обращается студент к товарищу. — Слышишь?

— Не обращай внимания!

— Дураки! Идиоты!

— Джимми! Небывалая вещь: говорящий воздух!

Джек делает энергический жест. Студент продолжает:

— Еще более странная вещь! Воздух дерется!

Но тут к студентам присоединяется кое-кто из прохожих, заинтересовавшись странным явлением. Джек так взбешен и зол на студентов, что совершенно не в состоянии вспомнить, что он невидим. Он убежден, что над ним издеваются. Вне себя, он осыпает студентов и остальную публику ругательствами, вертится на месте, и публика с недоумением видит, что перед ней происходит что-то непонятное: какой-то крутящийся вихрь криков, ругательств и незримых толчков. Одни говорят о странном явлении электрического разряда, другие склонны объяснить это проявлением четвертого измерения. Третьи видят здесь явление коллективной галлюцинации. Джек совершенно выходит из себя и с остервенением кидается на студентов. Те в страхе бегут. Подходят два репортера из «Геральда» и торопливо расспрашивают, что случилось, и тут же пишут заметку для газеты.

— Странный день! — говорит один из них. — Давеча, помнишь, эти бегающие ботинки? А сейчас говорящий воздух!

— Да, между этими явлениями несомненная связь!

— О, да!

Джек, между тем, уже снова идет по улице. У него кружится голова. Ему душно, нехорошо. Шею сдавливает какой-то железный обруч. Он вспоминает, что это аппарат, и снимает его. И ему становится ясно, что он пьян и наделал глупостей.

— Надо освежиться! — говорит он.

По дороге он случайно останавливается у входа на биржу. Оттуда валит народ. Притиснутый к решетке, Джек видит, как толстые биржевики с портфелями садятся в автомобили и уезжают. Блестящая идея приходит ему в голову. Он быстро надевает аппарат, подходит к элегантному лимузину и садится в него.

Через минуту в автомобиль влезает пузатый краснорожий биржевик и, не замечая Джека, приказывает шоферу ехать. Джек осторожно, стараясь не шевелиться, прижимается в уголок, покачиваясь на мягких кожаных подушках. А сам потихоньку потягивает из-под мышки биржевика его портфель.

Эта работа ведется им всю дорогу. Вот завернули за угол Пятой авеню — этой улицы нью-йоркских богачей. Вот лимузин останавливается у подъезда небоскреба.

Портфель мягко падает на подушку. Джек ловко и беззвучно подхватывает его и в одно мгновение спрыгивает на мостовую.

Теперь ищите его, поднимайте на ноги всю полицию, обещайте молодцам-бобби тысячные награды — все будет напрасно! Портфель исчез, растаял в воздухе…

III

— Вас как зовут?

— Джек Швинд. А вас?

Дама смеется:

— Фата Моргана!

Джеку чудится что-то знакомое в этом имени.

— Вы не родственница миллиардеру Моргану?

Его новая знакомая разражается хохотом. У ней появляются очаровательные ямочки на щеках, и вся она становится такой прелестной, что Джеку смертельно хочется расцеловать ее. Тем не менее, он смущен ее смехом. По-видимому, он сделал какой-то промах.

— Отчего вы смеетесь? — говорит он ей. — Что тут смешного? Пирпонт Морган — всеми уважаемый знаменитый человек! Он сделал себе миллиарды!

— Вы очаровательны своей наивностью! — говорит дама.

— Вы такой свеженький и нетронутый, словно теплый пятицентовый хлебец, только что вынутый из печки! Повернитесь ко мне боком! Ну, так и есть! У вас даже молочко на губах еще не обсохло!

— Это только так кажется! — протестует Джек. — Мне уже двадцать три года. Я много видел на свете, много путешествовал.

— Вот как! Где же вы были?

Насчет путешествий Джек сболтнул для красоты слова. И теперь сам не знает, как ему вывернуться.

Он пытается переменить разговор.

— А я хотел вам предложить кое-что. Но боюсь, что вы обидитесь.

Дама делает строгое лицо. Но и в строгом виде она прелестна. Пожалуй, еще лучше, чем в насмешливом виде.

— Что ж, может быть, и обижусь. Смотря по обстоятельствам.

— Но я не имею в виду ничего дурного!

— Что же вы хотите со мной сделать? Предложить стакан содовой воды?

— Совсем нет! — обижается Джек. — Поехать в театр… А потом поужинать в ресторане…

Фата Моргана с деланным, а может быть, отчасти и искренним удивлением смотрит на своего случайного соседа по скамейке в городском парке.

— Ого! Вы малый не промах! Это стоит того, чтобы подумать… Но ведь для этого требуются средства?

— О, за этим дело не станет!

— Браво! Но откуда у вас деньги, молодой человек?

— Я состою на службе! — сказал Джек обиженным тоном.

— А? На какой?

Джек поперхнулся.

— На очень хорошей службе… У одного… (Джек хотел сказать «профессора», но снова поперхнулся.) У одного коммерсанта… Секретарем!

— Ага, понимаю! Это в самом деле хорошая должность. И что же? В качестве секретаря вы ухаживаете в парке за молодыми дамами?

— Но согласитесь сами… Такая чудная погода… Женщины так украшают общество…

Фата Моргана снова расхохоталась и добродушно-фамильярно потрепала Джека по плечу. Джек расхрабрился и повел атаку с такой уверенностью, что дама мало-помалу смягчила свое злословие и изъявила согласие ехать в театр, в кино, в дансинг, в ресторан, куда угодно.

Джек был снова на верху блаженства.

Фата Моргана, разумеется, ни с которой стороны не приходилась ни родственницей, ни свойственницей знаменитому Пирпонту. Это был ее псевдоним, изобретенный на скорую руку.

Это была одна из тех провинциальных женщин, которые живут вдали от большого и шумного города и в стороне от проезжих дорог до зрелого возраста, выходят замуж за нелюбимых мужей и ведут скромную и бесцветную жизнь. А затем словно сходят внезапно с ума и бросаются очертя голову в удовольствия и авантюры.

Лукреция Шельдон, жена провинциального нотариуса в небольшом городке, недавно лишилась мужа. Она провела установленное обычаем время траура у себя дома, никого не принимала, никуда не выходила, и все в городе считали ее необыкновенно добродетельной и благочестивой женщиной, и ставили ее в пример всем другим молодым и красивым женщинам.

А отбыв траур и вступив во владение оставленными ей супругом долларами, Лукреция Шельдон в один прекрасный день села в поезд и укатила. Сначала к родственникам в Охайо, где проплакала в их объятиях полчаса и вела в остальное время душеспасительные разговоры.

Отбыв и эту последнюю каторгу, молодая женщина, оставшись наконец одна в поезде, улыбнулась, попудрилась и стала читать роман.

Она страстно любила романы. С ранней юности она читала все, что попало — и французских легкомысленных романистов, и сентиментального Диккенса, и устаревшего Вальтер-Скотта, и Льва Толстого, причем читала не только одни «разговоры», как большинство женщин, но и описания… В особенности ей нравились французские романисты. Она бредила Парижем и его бульварными развлечениями и, не бывав никогда во Франции, ни вообще за границей, отлично знала даже план Парижа и местонахождение наиболее знаменитых увеселительных заведений и ресторанов.

В Нью-Йорке она была сегодня с утра. Остановившись в довольно фешенебельной гостинице, она с утра, с самого своего приезда, ходила по магазинам и кафе, делала закупки, завтракала, пила кофе и, как все американки, страстно любящие сладкое, с утра ела мороженое и жевала шоколад и тянучки. У ней здесь не было решительно ни одной живой души знакомой…

С Джеком молодая женщина познакомилась в парке. Он ей понравился своей цветущей молодостью и красивой внешностью, а также и своим безукоризненным джентльменским видом. Знакомство состоялось почти мгновенно, с двух-трех слов. И, вот они оба уже выходили из кафе, куда Джек увлек ее перед театром.

— Я хочу пойти в оперу, — пролепетала Фата Моргана.