Мой любимый Бес (СИ) - Лакс Айрин - Страница 39

Поэтому Земянский счастливо улыбается, расплачиваясь на кассе.

— Всё? Я свободна? — интересуюсь тихим голосом.

— Ты забыла про шубку, Снежана. Я же сказал, что в этом барахле ходить не позволю.

Ещё и это. Земянский сам тыкает пальцем в серо-голубую шубу из норки.

— Тебе подходит. Похожа на снежную королеву.

И только после этого Земянский милостиво разрешает покинуть пределы торгового центра. Он распахивает дверь автомобиля и когда я сажусь, протягивает мне большой букет роз, взятых с переднего сиденья. Надо же, какой шустрый. Успел организовать ещё и букетик для своей ненаглядной невесты.

Машина трогается с места. В нос бросается удушливый, маслянистый аромат роз. Он окутывает облаком с ног до головы. Становится тяжело дышать, на висках выступают капельки пота и к горлу подкатывает тошнота. Я перекладываю букет подальше.

— Не нравятся розы?

— Здесь душно, от их тяжёлого запаха становится трудно дышать.

— Даниленко, выключите обогрев салона.

Земянский тянется через меня, нажимая на кнопку стеклоподъёмника. На мгновение он прижимается ко мне крепким телом и становится только хуже от запаха его парфюма с нотками восточных специй.

— Спасибо за заботу. Но с этим я и сама способна справиться.

Мне нетрудно. Можешь не благодарить.

Глава 38. Снежана

Жизнь, если это можно назвать так, встала на неправильные рельсы. Ведущие в никуда. В обрыв. В пустоту. За туманом, стелящимся впереди, не видно ничего. Но знаю, что как только клубы тумана расступятся, увижу лишь пропасть. Но тормозить уже будет поздно. И,откровенно говоря, нечем. Домашний арест продолжался. Для того чтобы из меня выветрилась дурь, как сказал мне папа. Дурь, блажь и непокорность. Раньше её выколачивали, а сейчас вытравливают по капле. Земянский выглядит невероятно довольным, суетится и постоянно о чём-то договаривается. Он напоминает мне сытого кота, жрущего сливки на завтрак, на обед и на ужин.

О Роме мне до сих пор ничего не известно. Когда набираю его номер, слышу только равнодушные гудки. Отмеренные две недели, о которых говорил Земянский, уже прошли. Я дожидаюсь его вечером в просторном холле, сидя на ступеньках. Земянский улыбается:

— Начинаешь привыкать? Встречаешь своего будущего супруга? Правильно, входи в роль хозяйки дома.

— В роль. Хорошо сказано. Всё вокруг — сплошная бутафория.

Земянский смеётся.

— Нет, напротив, только натуральное дерево и никаких дешёвых заменителей…

— Я хочу знать, что с Ромой.

— Я же показывал тебе, Снежана…

— И что? Это было давно. Кончились сфабрикованные фоточки? Больше нечего мне показать?

Земянский недовольно поджимает губу:

— Как раз наоборот… Сейчас я решаю один из вопросов, связанных непосредственно с Бесовым.

Моё сердце пропустило удар.

— Какой же?

— Думаю, куда бы его пристроить. Так, чтобы под ногами не путался, но в то же время был на виду.

— Рома здесь?

— Конечно. Уже несколько дней. Жив здоров, загоревший и отдохнувший. Если ты об этом. Может быть, даже пересечётесь как-нибудь. Нет, скорее всего, обязательно пересечётесь.

Земянский, сделав паузу, добавляет внушительным голосом:

— Советую тебе не устраивать сцен. Или из этого дома ты будешь выбираться только со мной. Под ручку. Не отходя ни на шаг.

— А что изменится? Я сейчас и без того почти не выхожу из этой тюрьмы.

— Это твоё решение, принцесса. Можешь и выходить, но не одна.

— С прицепом в виде охраны?..

— В сопровождении охраны, — поправляет меня Земянский, — ладно. Передумаешь — дай знать. И через две недели будет открытие спортивного комплекса.

— Того, что восстанавливали?

— Именно, принцесса. Сама понимаешь, мы будем присутствовать на открытии. А потом отметим это событие в ресторане…

— Без меня никак не обойдётся?

Земянский сжал запястье своей клешнёй, усиливая нажим с каждым словом:

— Никак. Это не обсуждается. Наденешь самое красивое платье, вывесишь самую красивую улыбку и вперёд, без фокусов и капризов. Всё понятно?..

Понятнее некуда. Мог бы сразу выписать больничный лист с пометкой: сотрясение головного мозга в результате несчастного случая. Родители, вообще, знают, с кем они заключили сделку? Спокойствие Земянского в сотни раз хуже открытого бешенства. Поэтому в назначенный день всё проходит чётко и по плану: ленточка, репортёры местного телевидения, показательный концерт в честь открытия и шикарный банкет.

На банкете меня усаживают рядом с родителями. Краем уха слушаю их разговоры. Отец что-то рассказывает о расширении рынка и новых поставщиках. Внезапно он осекается, медленно произнося:

— А этот… что здесь делает?

Я поворачиваю голову, прослеживая направление его взгляда. И вижу в толпе пиджаков, сидящих на другом конце зала Рому. Из моих лёгких вышибает весь свободный воздух. Я проворачивала в голове сотни вариантов, но ни в одном из них Рома не выглядел таким спокойным и собранным, как сейчас. Загорелым. Земянский не соврал? Рома отлёживал бока на островах?.. Мысли путаются, а перед глазами всё начинает плыть.

— Булат, — тихо укоряет отца мама, — Михаил уже всё решил.

— Он бы всё решил, если бы ноги этого горе-кавалера здесь не было…

— Не кипятись. Его бы здесь не было, если бы ты сам не погорячился. Сам знаешь, с чем.

Отец смотрит на маму тяжёлым взглядом, но не возражает. Неужели в кои-то веки последнее слово осталось за мамой? Но о чём они говорят?.. Я не понимаю. Почему Рома так себя ведёт? Он не замечает меня? Или упорно делает вид, что не замечает? Тот Рома, которого я знаю, наплевал бы на всё и если понадобилось, подошёл бы ко мне, обутым в ботинки, прямиком по заставленному блюдами столу.

Я так пристально и долго смотрю на него через весь зал, что он, наконец, повернул голову в мою сторону. Мы так далеко друг от друга, что не получается разобрать выражения его глаз. Между нами натянута тонкая струна, вибрирующая при малейшем движении. Но сейчас эта струна беспомощно дёргается, но не издаёт ни звука. Тишина. Я пытаюсь притянуть за неё к себе Романа, дёрнув за свой конец. Бесполезно. Будто отрезало на полпути. Сумбур и какофония не дают здраво мыслить. И когда замечаю, что Рома выходит из ресторанного зала, высидев недолго, иду следом за ним.

Знаю, что где-то за спиной теперь маячит кто-то из близких: скорее всего, мама не выпустит меня из поля зрения. Но повторно сбежать сейчас уже не получится. Поэтому я просто выхожу в курилку, видя, как Бесов открывает сигаретную пачку, собираясь закурить.

Я подхожу, останавливаюсь на приличном расстоянии от него, жадно разглядываю лицо, пробегаясь по нему взглядом. Мысленно запускаю руки в его тёмные тонкие волосы, которые хочется взъерошить, чтобы растрепать эту аккуратную причёсочку, уложенную набок. Слова застревают в горле. Царапают его изнутри. Я жду, что Рома скажет первым хоть что-то, но он продолжает вертеть в руках сигаретную пачку, словно она — самое что ни на есть ценное в этот момент. Наконец, он достаёт одну сигарету и смотрит на меня, улыбнувшись только губами. В тёмных глазах застыло непонятное выражение. Едва скользнул взглядом по моему лицу и вновь уставился на сигарету. Молча. Тишина между нами густая и давящая, перекрывает барабанные перепонки. Гулкая. Хочется разорвать её хоть чем-то. Я говорю, не узнавая свой голос, так жалко он звучит. Едва слышный, с дрожью:

— А говорил, что не продаёшься, Бес.

Я заставила себя сделать шаг вперёд и вырвала сигарету из его пальцев, разломила на двое, бросив в лицо. Лицо Ромы… Нет, не Ромы — Бесова… Снежана, привыкай называть его по-другому. Ромы больше нет. Лицо Бесова застыло, будто в камне. Только тёмные брови сошлись на переносице. Глаза превратились в тёмные провалы без малейшей искры света. Бесов медленно поднял руку и отёр лицо, стряхивая с него крошки табака.

— Не продаюсь. Снежана.