Мой любимый Бес (СИ) - Лакс Айрин - Страница 49

Я подскакиваю.

— Роман?

— Я скоро вернусь. Мне надо к ней. Срочно. И не говорите, что нельзя. Мне можно. И нужно. Слишком долго было нельзя.

Отчим покачал головой:

— Только не надо на неё давить и заставлять девочку волноваться, хорошо?..

Глава 48. Бес

Я киваю и вылетаю пулей из его кабинета. Волноваться?.. Я хочу, чтобы Снежинка волновалась только от счастья, но никак не от всего остального с привкусом боли и разочарования. Распахиваю дверь палаты настежь. Медсестра, измеряющая давление, вздрагивает от неожиданности и укоризненно качает головой.

— Вы заставили меня сбиться, молодой человек. Придётся измерять заново.

Медсестра вновь накачивает резиновую грушу и сообщает спустя несколько мгновений:

— 90–60. Низковатое давление.

— Нет, у меня оно постоянно такое, — подаёт голос Снежинка, глядя только на медсестру.

— Хорошо, я зайду к вам позже. А пока лежите отдыхайте.

Я нетерпеливо прохаживаюсь по палате, пока медсестра делает необходимые пометки в журнале. Наконец, она уходит. Я подхожу к кровати и, не удержавшись, ложусь рядом со Снежинкой. Сгребаю её в охапку.

— Я всё знаю, Снежинка. Твоё коварство не знает границ. Но если ты хотела избавиться от меня таким способом, то знай: у тебя ничего не получилось. И не получится. Я буду с тобой, что бы ни случилось.

Она всхлипывает и обнимает меня в ответ.

— Я соврала тебе, Бес. Специально соврала. Это твой ребёнок. А с этим… Земянским… я ни разу… Только на публике изображала… Он мне противен. От одной мысли выворачивало. Мне все противны, кроме тебя. А ты…

Снежинка плачет, уткнувшись мне в грудь, и так стискивает мою шею, словно нас кто-то хочет оторвать друг от друга. Оторвать и раскидать по разным частям света. А вот ни хрена не выйдет. Всё равно притянемся друг к другу. Я притянусь к ней во что бы то ни стало. Я поднимаю её лицо, целую мокрые ресницы и щёки, впитываю горько-солёную влагу её слёз.

— Ты… просто взял и вывернул наизнанку моё сердце… и забрал. Верни мне его обратно, Рома. Я не знаю, где оно. Но болит… Пусто в груди, но всё равно болит…

Чёрт. Как же сложно удержаться. Нет, просто невозможно…

— Открой глаза, Снежинка.

У меня самого перехватывает горло и всё дрожит перед глазами, становится мутным и расплывчатым.

— Я тебе его не отдам… Ни за что, слышишь?.. Возьми моё, если… Если оно тебе ещё нужно, потому что…

Снежинка запускает пальцы в волосы и дёргает моё лицо к себе, прижимаюсь своими губами к моим. Охотно принимаю её поцелуй, жадный, неистовый, обречённый. Как наша любовь, обречённая на вечность. Поцелуй разгоняет кровь всё сильнее и сильнее, заставляет сердца колотиться бешеной барабанной дробью в неистовом ритме. Едва не задыхаюсь, но не могу заставить себя оторваться от сладких губ, на которых сейчас чувствуется соль наших слёз. Снежинка отстраняется первой и обхватывает ладошками моё лицо:

— Ты — самая неизлечимая зараза, Бес.

Трусь об её ладони и прижимаю к себе уже мягко и нежно, зарываюсь в её волосы. Блядь. Как долго я при виде Снежинки дурел от невозможности вот так просто дышать ею.

— Я могу сказать то же самое про тебя, Снежинка. Но лучше скажу, как я сильно тебя люблю. Мне без тебя даже жить не хочется

— Рома… Просто не отпускай меня ни за что. Прошу тебя.

Я обнимаю её и глажу по худеньким плечам, через тонкую ткань больничной рубашки хорошо чувствуются все косточки и ключицы выступают ещё больше чем прежде. Осторожно сжимаю свою Снежинку в объятиях и упираюсь своим лбом в её лоб.

— Прости меня, девочка моя. За всё, что тебе пришлось пережить за эти месяцы.

Знаю, что ей далось нелегко это время. Было заметно. И хотелось одним махом разрубить узел и прекратить затянувшиеся мучение и ожидание. Целую бледные щёчки и оглаживаю пальцами скулы. Мне нравится, как она мило краснеет, но сейчас в ней нет и следа той Снежинки, которая очаровательно стеснялась, слушая мои бесстыжие словечки, обращённые к ней. Тут же одёргиваю себя: пока нет, но скоро появится. Как только отчим разрешит и отпустит мою девочку из больницы, я заберу свою Снежинку, окружу её тепло и заботой. И очень скоро вновь увижу её такой, какой она была раньше. Нет, она станет ещё красивее, потому что её личико будет светиться изнутри, как у всех будущих мамочек.

— Я хотел тебе всё рассказать, Снежинка. Но нельзя было. Иначе бы ничего не вышло.

Снежана зарывается пальцами мне в волосы и ерошит их. Приятно, до чёртиков. Готов лежать так целую вечность, держа её в объятиях.

— Прости меня, девочка моя. Больно было, да, родная?..

— Очень, — тихо шепчет Снежана, водя пальчиками по моему лицу. Я прижимаю их к губам, целуя подушечки пальцев по очереди.

— Больше не будет. Веришь? Теперь никому тебя не отдам. Никому. Даже на минуточку. Я тебя забираю у всех.

— Не отпускай, — соглашается Снежинка, — никуда не хочу. Только с тобой быть.

— Будешь, родная. Ты, я и наш сладкий карапуз.

Провожу руками по животу Снежинки. Пытаюсь сообразить, нормально ли это, что на таком сроке у моей девочки нет животика.

— О чём задумался, Рома?

Ты врунишка. Ты мне тогда назвала срок меньший, чем настоящий. А я даже не знаю…

— Ты думал, что на этом сроке я уже буду напоминать арбуз?

— Симпатичный арбузик. Да. Я хотел бы на это посмотреть. Ты будешь надо мной смеяться, но я всё представил. Ещё тогда, на Новый год.

Энтузиазм разгорается во мне жарким костром. Снежана улыбается:

— Вот теперь я тебя узнаю, Бес. Ты такой резкий, несдержанный, уверенный. Такой… мой.

Всего несколько букв, но такие сладкие, что щемит сердце внутри. Прошу повторить её ещё раз, а потом ещё и ещё. Но этого кажется мало. Я укладываю её голову к себе на плечо и начинаю рассказывать, выбрасываю из своей головы картинки-фантазии, превращая их в слова:

— Я уже даже представил, как ты будешь пить какао из такой бирюзовой кружки. С Муми-троллями.

— Что? Муми-тролли?

Снежана прикусывает губу, словно старается не рассмеяться:

— Не знаю, откуда ты это берёшь, Рома. Любила этих чудаков раньше.

— На самом деле?

— Да. Откуда ты мог узнать?.. Чёрт. Об этом мы точно с тобой не разговаривали.

Я переплетаю пальцы её руки со своими:

— Всё просто, Снежинка. Значит, это судьба. Мы созданы друг для друга.

— Я не люблю какао, — возражает Снежинка.

— Полюбишь, — возражаю, — ты просто попробуешь тот какао, что я сделаю для тебя, и полюбишь его.

— Так же, как тебя?

Мои губы растягиваются в счастливой улыбке. Щёки вот-вот треснут.

— Нет. Меня нужно любить сильнее. Если любишь, конечно же.

— Люблю, — легко соглашается Снежинка. Произносит это слово так же естественно, как дышит. А мне оно срывает голову напрочь. Едва сдерживаю себя, чтобы не раздавить её в объятиях и не наброситься на неё.

— Ты даже не представляешь, как я соскучился по тебе.

— Покажешь?

Мне становится трудно дышать. Палата начинает плыть в жарком мареве. Я сглатываю, заставляя себя немного успокоиться.

— Обязательно. Как только Леонид Павлович разрешит тебе покинуть больницу, я заберу тебя, чтобы сделать самой счастливой. Веришь?

— Верю, Рома. Я тоже по тебе соскучилась.

— Охренеть, сколько времени наверстать нужно. Я тебя не буду выпускать из постели сутками, Снежинка.

Щёчки Снежинки едва заметно порозовели и в глазах загорелся огонёк предвкушения.

— Совсем-совсем не будешь выпускать?

— Если только для того, чтобы накормить.

— Своими фирменными блинчиками? — дразнится Снежинка.

— Так и знал, что в тот раз они тебе не понравились. Врунишка.

— Не-е-ет, они были вкусные, но немножко кривые.

— Безобразные, так и скажи.

— Главное, что вкусные. Я научу тебя, как делать их идеально круглыми…

Мы разговариваем. Обо всём. Кто-то из нас начинает предложение, а второй — подхватывает. Но болтаю в основном я. Просто не могу заставить себя замолчать. Кажется, что уже начинаю нести абсолютную чушь, но боюсь замолчать. Словно с этим молчанием растает всё то, что есть сейчас. Я затыкаюсь, только когда замечаю, что Снежинка уснула, вцепившись пальцами в мою рубашку. Я аккуратно вытаскиваю из-под её головы свою руку и осторожно встаю, поправляя одеяло. Пусть отдыхает. А мне ещё нужно позвонить папаше. Бесов Георгий попросил позвонить, как только станет известно о состоянии Снежаны.