Волшебная сказка Нью-Йорка - Данливи Джеймс Патрик - Страница 84

— Почему бы тебе не оставить малышку в покое.

— Нам следует убрать этот столик.

— Мы разве кого-нибудь ожидаем. Зачем нам столик.

— Послушай, Гарри, мальчик мой, кто здесь распоряжается, ты или я.

— Нет это ты послушай, Фрицик, мой мальчик, оставь малышку в покое, я тебе говорю.

— А я приказываю тебе убрать все с этого столика.

— Мне казалось, ты хочешь помочь малышке.

Фриц задирает подбородок и машет раскрытой кверху ладонью в сторону содрогающейся Шарлотты Грейвз.

— Она все еще думает, что парень, который ее бросил, что-то собой представляет. А он дешевка. Дешевая мелкая душонка.

— Ну вот что, Фриц, кончай. Ты обижаешь малышку.

— Любая малышка, которая ходит с такой дешевкой, заслуживает, чтобы ее обижали.

Гарри делает шаг вперед, вплотную приближая задранное лицо к кончику Фрицева носа.

— Еще раз тебе повторяю, Фрицик, мой мальчик, угомонись. Может, ты тут и распоряжаешься. Но малышке ты досаждать больше не будешь. Потому что я тебе врежу. Есть такое слово. Когда-нибудь слышал его.

— Попробуй только тронуть меня и ты уволен.

Гарри подносит дрожащий узловатый кулак к самому глазу Фрица. Настоящая братская любовь всегда начинается с хорошей затрещины.

— А ты попробуй сказать малышке еще одно слово, и я так тебе врежу, что ты вылетишь прямо вон в то окошко. Можешь не сомневаться.

— Какой крутой.

— В данном случае. Да.

— Ну, смотри. Гарри, мой мальчик.

— Сам смотри.

— Я-то посмотрю. Не волнуйся.

— Давай, Фрицик, мальчик мой, давай. А то я уже волнуюсь.

— Убери столик, как я велел, только и всего.

— А ты оставь малышку в покое, только и всего.

— Убери столик, только и всего.

Фриц удаляется в буфетную, оглядываясь через плечо. Возможно, заметил меня в окошке, через которое Гарри обещал его выкинуть. Когда тебя вышибают сквозь такое узенькое отверстие, это, наверное, больно. Если бы не недавняя размягчившая мой мозг потасовка, от которой я толком еще не оправился, я бы непременно вернулся назад, чтобы спеть им песню ликующих кулаков, и не одну. Но я считаю, что пока кулаки не окрепли как следует, приступать к чтению курса лекций о невоспитанности нет никакого смысла. Ибо подобные лекции должны быть доступны широкой публике. Которая в наши дни состоит преимущественно из дикарей.

Гарри наклоняется к Шарлотте Грейвз. Сгребая со стола нож, вилку и ложку. И складывая их на поднос.

— Простите, деточка, я вынужден так поступать. Да вы не расстраивайтесь. Со всяким случается, если не каждый день, то уж раз в жизни непременно. А этого дурака не слушайте, кабак наш — дыра дырой, можете мне поверить. Такие же тараканы по всей кухне шныряют, как и везде. С дружком-то вашим мы поневоле так неприветливо обошлись. Все потому, что хозяин думает, будто, внушив паре-тройке людей, что им тут не место, он сумеет превратить эту рыгаловку в шикарное заведение. Мечтатель. Я тут просто уберу кое-что. Чтобы вашим локтям было просторнее. Я понимаю, запоздал я с объяснениями. Но поверьте, я лично против вашего друга ничего не имею. Вот, хотите розу.

— Спасибо.

— Слушайте, знаете я вам чего скажу. Почему бы нам с вами не пойти куда-нибудь. У меня как раз рабочий день кончается. Тут неподалеку есть отличное место, всего две мили по шоссе. Там интересное шоу, развеетесь. Как вы насчет этого, а?

— Нет, спасибо.

— Слушайте, уж вы мне поверьте, он ушел. Дружок-то ваш, ушел, не вернется. Сам сбежал, а вас здесь бросил. Совсем одну. Пойдемте. Хотите, можно поехать в какое-нибудь местечко потише. Чтобы свет был неяркий. А я вас потом домой провожу. До самого порога.

— Я не могу.

— Ну, как хотите. Ладно, мне еще работать надо. Столик этот прибрать. Скатерть снять, стулья унести, да в общем и сам столик тоже. Так что ждать вам тут нечего. Такие, как он не возвращаются. Чего же зря ждать, время тратить. Слушайте. Ну правда, давайте куда-нибудь вместе сходим. Ладно, как хотите, сестричка, больше предлагать не стану. Ваше дело. Только говорю вам, не ждите, зря потеряете время. Знаете что, малышка. Хотите, я вам яблоко принесу. А то дико на вас смотреть, как вы сидите здесь попусту.

— Мне хорошо, спасибо.

— Ну съешьте яблоко. Бесплатно. Нет? Тогда хоть жевательной резинки возьмите.

Из нагрудного кармана Гарри вытаскивает зеленый пакетик. Сдирает обертку. Разворачивает станиоль. Протягивает Шарлоте Грейвз тонкую серую палочку. Она трясет головой. И тут распахивается дверь буфетной. Фриц. Задрав подбородок, озирает свои владения темно мерцающими глазами. Гарри, повернувшись, наставляет на него палец.

— Видишь, что ты наделал. Она теперь ни на что не согласна.

— Столик должен быть убран, только и всего.

— Всего, всего, заладил.

Гарри, что-то бурчит под нос. Унося поднос. Нагруженный маленькой вазой и пиршественными приборами. Красная роза осталась у Шарлотты в руке. Фриц воздвигается над ее золото-русым локтем.

— Вот что, мисс, я человек подневольный, я обязан делать свою работу. Вы этого лакея не слушайте. Ему только и нужна какая-нибудь невинная деточка, которая не понимает, что делает, когда идет с ним на свидание. У него трое детей. Я сам считал. И жена, такая толстая, что ходить и то не способна. Он даже не может подобраться к ней поближе, чтобы поцеловать. И поделом ему. Сами видите, никому теперь верить нельзя. Вынужден забрать у вас скатерть. Я уже говорил, я человек подневольный. Собственно, как и лакей, вот дал он вам розу, а разве она ему принадлежит.

Скатерть сдирается со стола. Засеревшего под приподнятыми руками Шарлотты. Фриц уносит поблескивающее полотно, складывая его на ходу. Игриво взмахивая им перед носом движущегося навстречу Гарри.

— Совратитель младенцев.

— Что с тобой, Фрицик, мой мальчик, ревнуешь.

— Ромео, тоже мне.

Ладони Гарри впиваются в спинку Кристианова стула. Железную, белую, изогнутую, словно сплетенную из кружев. На нем я сидел почти целую жизнь назад. Мечтая о будущем. А дни проходили, попирая мои мечты. За Фанни Соурпюсс ухаживал в юности мальчик. Богатый, из другого, как говорится, квартала. А когда настал день выпускного бала, он пошел на него с другой. И тем разбил Фаннино сердце.

— Стул. Простите, но я его должен забрать. Душечка, из-за вас этот день стал самым горестным днем моей жизни. Честное слово.

Гарри уносит белый стул с синим мягким сиденьем. И уже надвигается Фриц. Раскинув темные ястребиные крылья. Опускаясь на хрупкое, сжавшееся существо. Маленькие руки которого запечатлели на моей жизни первые знаки любви. Защити же ее, пожалуйста. От всех, кто норовит растоптать ее душу. Топот Фрица и Гарри. По кленовым доскам пола. Выдергивают из ваз декоративные стебли травы. И даже цветы из высоко висящих по стенам горшков. А она сидит на краешке стула. Во всем своем грустном изяществе. И вот, они приближаются. Раз-два взяли. С двух сторон берутся за столик и уносят его. Локти Шарлотты подняты. Стиснутые кулачки преграждают дорогу слезам. Роза прижата к щеке.

В тускнеющем свете. Парочка сумрачных императоров возвращается снова. В державу одиночества. Раскинувшуюся здесь, под этими потолками. Гулко ступают ноги. Замирая у нее за спиной. Тянутся руки. Прикосновение, ожидание.

— Извините, мисс, ничего не поделаешь, нам придется забрать у вас стул.

— Извините, малышка.

Неподвижность осенней ночи. Женщина, похожая на юное деревце. Как подрубленная. Опускается коленями на пол. Раскинув белое платье. Голова ее никнет. Женщина плачет, не издавая ни звука.

Фриц и Гарри в дверях буфетной. Медленно оборачиваются, смотрят. И дергают стул, каждый к себе. Гневно глядя друг другу в лицо.

— Подлая ты крыса.

— Подлая ты крыса.

Шарлотта Грейвз. Бледный стебель цветка. Надломленный во имя печали. На цыпочках она шла со мной через лес вдоль промерзшего ручейка. В одну снежную зиму, когда все катались в санях. Задолго до того, как город заледенил мое сердце. В ту пору меня еще переполняла первая недетская любовь. Она повернулась ко мне. С надеждой, бронзовевшей в серых, синих, зеленых, прекрасных глазах. И сказала. Как холодно, сколько льда кругом. Кажется, что лето никогда уже больше не вернется назад. Не осенит затвердевших деревьев. Лето, когда мы шептались в траве. Спинами прижимаясь к коре. Пробуя жизнь на вкус. И находя его великолепным.