Игра кавалеров - Даннет Дороти - Страница 46

Ее горло перехватило от гнева, кровь застучала в висках, но все же ей удалось произнести:

— А ради чего ты стал бы держать меня? Кладбища и тюрьмы Европы и так переполнены одинокими, Богом забытыми душами, которыми Фрэнсис Кроуфорд поиграл да и бросил.

Когда он заговорил, голос его прозвучал сухо:

— Я и не думал, моя дорогая, предлагать тебе пожизненное содержание или даже в качестве гонорара соблазнить тебя. Я предлагаю тебе шанс пересмотреть свои идеалы. Возможно, они совпадут с моими.

— Щедрое предложение, хотя и несколько туманное, — ответила Уна О'Дуайер. — Если в порыве горячего патриотизма я выдам чей-нибудь план, ты воздержишься от пылких проявлений признательности. Ты, золотой юноша, с триумфом возвратишься в Шотландию, а Кормак, без сомнения, зачахнет во французской тюрьме за покушение на жизнь ирландского соперника. Я же, покинув недостойного мессию, окажусь в унылой, хотя и более нравственной пустоте.

— Что ж, это уже шаг по сравнению с Тур-де-Миним, — парировал Лаймонд. — Какая грань скромного обаяния Кормака может оправдать подобный эксперимент? Наверное, лорд д'Обиньи узнал, что Фрэнсис Кроуфорд — не О'Лайам-Роу, и заподозрил, что ты помогла ему устранить не того человека ради своих целей? — Она, не сдержавшись, дернулась, и Лаймонд спокойно добавил: — О да, мы не знаем, что виновник всего — д'Обиньи. Не будем на этом останавливаться. Итак, когда Стюарт открыл ему, кто такой Тади Бой, его милость догадался, что ты его обманывала?

Уна ответила коротко:

— Не такая уж я дура, поверь. Я уже давно поняла, что Филим О'Лайам-Роу — не тот соперник, которого Кормаку следует опасаться. — Лаймонд молчал, и она продолжила: — Я рисковала своей безопасностью в ту ночь, когда спасла тебя у Тур-де-Миним. Чего еще ты хочешь? Вопрос стоял так: Кормак или вы все.

— Кормак или мы все, — задумчиво подхватил голос из тьмы. — Амбиции Кормака, будущее Ирландии должны быть куплены ценой наших жизней, а также ценой жизни королевы Марии…

Ты знаешь, что лорд д'Обиньи намерен ее убить? Ну, конечно, знаешь. Думаю, он доверился тебе и твоей тетке. Он пытался убить и меня, потому что меня уговорили приехать и защитить девочку… Интересно, как он узнал об этом? От кого-то в Шотландии, из числа тех, кто таскался за вдовствующей королевой, вымаливая милости и не получая их, того, кто питает чрезмерный интерес к Калтерам и имеет родню, как в Лондоне, так и во Франции… от кого-нибудь вроде родственника самого д'Обиньи… От сэра Джорджа Дугласа?

На этот раз она не пошевелилась и впоследствии размышляла, не выдала ли себя этой неподвижностью. Лаймонд засмеялся и продолжил:

— И ты, конечно, знала от Джорджа Пэриса, что вдовствующая королева тогда же предложила пригласить во Францию никому не известного О'Лайам-Роу. Расправиться с ним в Ирландии уже не было времени, но казалось, так просто устроить кораблекрушение. Затем Робин Стюарт велел Дестэ устроить пожар в «Порк-эпик» — глупый поступок, который никак нельзя было представить случайностью, за что ему справедливо досталось от д'Обиньи. Следующую попытку избавиться от него предприняла ты в Руане, устроив так, что О'Лайам-Роу свалял дурака на площадке для игры в мяч и его чуть не отослали домой. Но к этому времени ты, конечно, уже догадалась, кто есть кто… Интересно, чем выдал себя Тади Бой? Подвели плохая игра, ошибки в грамматике или некая бестелесная аура?

— Человек из Аппина давно научил тебя гэльскому языку, и человек из Лейнстера недавно хорошо его исправил, но ты все еще время от времени ставишь ударение на втором слоге, а не на первом. Шотландцы этого не слышат.

— Итак, Стюарт и его милость продолжали считать О'Лайам-Роу своей жертвой, а ты не противоречила им… Д'Обиньи отвез бедняжку Дженни Флеминг в «Золотой крест» и устроил им очную ставку. Должно быть, у него создалось очень высокое мнение об их способности притворяться. Каким же дураком, наверное, он почувствовал себя, когда узнал правду. И как он разозлится, дорогая моя, если когда-нибудь догадается, что ты эту правду знала все время.

— Я живу как хочу, — сказала Уна слабым голосом. — В прошлый раз ты просил меня позволить тебе сразиться с этим человеком. В чем дело теперь? Сражайся!

— Ты знаешь, чего я хочу, — произнес тихий голос. — Улик против лорда д'Обиньи. Дестэ умер. Кто-то, кроме Стюарта, наверняка время от времени помогал ему. Не сам же он привязал ту веревку в Амбуазе. Одного имени будет достаточно.

Она думала, крепко сжав руками подоконник. Неяркие праздничные огни скользили по ее покрытому ссадинами лицу. Она вспомнила орган в Неви, на котором он играл, как некое божество, дабы участить ее дыхание, усилить биение сердца, укрепить страхи; вспомнила унизительную серенаду у особняка Мутье, так безжалостно приуроченную к тому времени, когда она надеялась сообщить лорду д'Обиньи новости о приезде Кормака. Уже два дня она ждала в Блуа возвращения двора, чтобы предупредить д'Обиньи о том, что О'Коннор едет и настало время выполнить обещание и повлиять на короля, чтобы добиться милости для Кормака. А Лаймонд, она только сейчас это поняла, тоже ждал; может, даже следил за ней, желая удостовериться, не связан ли ее внезапный отъезд из Неви с Кормаком, и, если так, с кем она намерена встретиться, когда двор вернется в Блуа, — а она непременно тем вечером должна была с кем-то встретиться. На другой день Мутье уезжали, и ей обязательно следовало вернуться в Неви.

Но он не только ждал, будь он проклят. Он притащил половину двора к ее дому. Прикованная к своему балкону, на глазах публики она была вынуждена обратиться за помощью к О'Лайам-Роу. Пайдар Доули незаметно проскользнул из особняка Мутье в замок и прислал Робина Стюарта, чтобы тот узнал новости и передал их д'Обиньи. И даже это сыграло на руку Лаймонду; лучник побежал с ним по крышам и чуть было не отказался от своей цели. Уна мельком подумала, не упомянул ли О'Лайам-Роу о том, что она позаимствовала у него в тот вечер Пайдара Доули, затем отогнала от себя эту мысль. В тот час следовало применить и силу — то и другое от природы несвойственно Филиму О'Лайам-Роу.

— Я ничего не могу сделать, — сказала она.

Они стояли в разных концах комнаты. Некоторое время не раздавалось ни звука. Затем Лаймонд спокойно сказал:

— Попробуем прибегнуть к чувствам. Королеве Марии восемь лет.

— Ей восемь лет, и она ест досыта, спит на пуховой перине, няня одевает ее, а в углу стоит большой сундук для драгоценностей. Драгоценность ирландского ребенка — краюха хлеба.

— А если Кормак поднимет восстание, еды будет вдоволь?

— Будет вдоволь свободы. Остальное приложится.

— Ты говоришь так, будто Мария свободна, — возразил Лаймонд. — С ее смертью в Шотландии брат пойдет на брата, как уже произошло у вас. Неужели ты ничего не видишь дальше интересов одной нации и одного человека?

— Ты не знаешь меня, — заявила Уна.

— Я знаю твою гордость. Когда твой возлюбленный проявил свою низменную природу, дело его неизбежно должно было возвыситься в твоих глазах. Менее тщеславная женщина давно бы зарезала его.

Уна вглядывалась в неясные очертания его лица в мерцающих сумерках. Гнев лишил ее самообладания.

— Нас двое, — смело бросила она. — И не столь много мнящий о себе мужчина убил бы его прежде, чем у женщины возникла бы такая необходимость.

— Думая, что лишь смерть вас разлучит. Я бы никогда, — заявил Лаймонд, — не оскорбил тебя так. В любом случае ты предана своему делу, правда? Только тебе понадобится другой мессия. Возможно, принц Барроу.

— Возможно.

Под тяжелой парчой ее тело покрылось холодным потом, глаза, устремленные в благоуханную тьму, болели от напряжения, веки, словно охваченные пламенем, поднимались с трудом. Ибо это была битва, и Уна не питала иллюзий на сей счет. Он намерен получить помощь. Его сдержанность — дань уважения женщинам вообще, не ей, и это можно исправить…

Оказавшись меж двух огней, растерянная, обескураженная, она должна была использовать все средства, имеющиеся в ее распоряжении.