Схождение во ад - Молчанов Андрей Алексеевич - Страница 36

Все началось с задания вербовки одного независимого французского журналиста.

Журналист пошел на вербовку легко, хотя за услуги свои потребовал гонорары изрядные. Начальство в ту пору не мелочилось, платило исправно и щедро, и,ставший агентом Трепетова француз работал активно и, можно сказать, плодотворно, имея связи многосторонние и влиятельные во многих странах проклятого капиталистического мира.

Отношения их становились все более доверительными, и вот как-то, уже без экивоков, по-приятельски, француз сказал:

- Слушай, Алекс, сколько ты получаешь? По-моему, какуюто ерунду. Давай-ка так. Увеличивай мои вознаграждения, и будем мы их делить. Пятьдесят на пятьдесят. Тем более, предвидится тут очень даже забавная информация для твоих шефов... А мне с тобой делиться - большой резон. Я теперь в серьезной игре, а докладываешь и об игре, и об игроках ты... В общем, не мальчики, верно?- все ясно, надеюсь.

Умен был француз, обаятелен, и кто только не входил в круг его общения: люди из ЦРУ, из крупного бизнеса, из Голливуда, из мафии...

Колебался Трепетов, мучился, но, когда подоспела очередная выплата, француз за общую сумму расписался, а после, отсчитав половину, оставил ее на столе. Без комментариев. Лишь руку пожал, сука, и улыбнулся - одобрительно и сердечно.

После же были конспиративные совместные хождения в японский публичный дом, дававший официальную рекламу "массаж простаты"; обеды в хороших ресторанах, и вот однажды, пребывая в состоянии сильнейшого похмельного страдания, услышал шпион Трепетов сквозь звон в ушах следующее предложение французского друга: дескать, имеется у того в приятелях некий бельгийский журналист, политический обозреватель авторитетной газеты, и интересуется он в настоящий момемнт тематикой, связанной с разведслужбами, в том числе - и с КГБ, и готов хорошо заплатить за информацию даже пустякового свойства...

Охлажденное американское пиво "Миллер" ледяным комом встало в тот момент в горле офицера разведки Союза Советских Социалистических республик, - Трепетова Алексея Константиновича.

И мигом припомнились нежные японки, ресторанные счета, а также - проработанная еще в Москве версия о возможной двойной игре француза, и о его вероятном внедрении в коммунистическую агентуру, инспирированным или разведкой "лягушатников", или же вездесущим ЦРУ.

Все эти пакостные мыслишки, пронесшиеся в голове Трепетова, француз с покровительственной ухмылкой тотчас ему и изложил, как бред шпиономании, не имеющий никакого отношения к реальному положению вещей. Дескать, предложение бельгийца носит характер принципиально коммерческий, и провокация исключена. К тому же, если после этого какие-либо спецслужбы и выйдут на француза, то Трепетов о том узнает незамедлительно и преподнесет данный факт своим шефам, как замечательный подарок: мол, нашего агента пытаются перевербовать, начинается живая работа, а тут уж можно замутить интересную поганку, и принесет таковая ему, Трепетову, почести, повышение в должности и звании. Да и требуются-то журналисту пустяки, просто-таки бытовые подробности, типа того, пронумерованы ли в КГБ двери кабинетов или же нет...

- Пронумерованы, - отвечал Трепетов хмуро. - Все. Исключение - сортиры.

- Вот, чудненько, - кивал француз. - Далее. Какого цвета стены, сколько оперативных сотрудников находится в одном помещении, существуют ли между ними внеслужебные отношения, размер зарплаты председателя и охранника в следственном изоляторе "Лефортово"...

Тут Трепетов покрылся обильным потом.

- Существуют ли какие-либо трения с прокуратурой... продолжал француз. - Да чушь, в общем, гуманитарная! Уж чточто, а эти детали компетентные ребята знают доподлинно. А бельгиец - вот идиот!- платит за этот воздух двадцать тысяч долларов США, понимаешь?.. Богатый он, может, оттого и любопытный...

- А почему с таким предложением он вышел именно на тебя? - проглотив пиво, задал Трепетов топорный вопрос.

- Ну, мы же с тобой общаемся, - пожал плечами француз. - В том числе, и на приемах в посольствах. И никакого секрета из своих дружеских отношений двух журналистов, помоему, не делаем. Коллега же мой справедливо полагает, что все русские представители на Западе - шпионы. Или прямые, или косвенные. Разве не так? А потому и попросил меня...

И сверкнуло тогда в затуманенном похмельем мозгу Трепетова, сверкнуло ясной и пронзительной молнией: сегодня же сообщить начальству о гаденьком предложении верткого агентишки!.. Без промедлений!

Молния, однако, угасла во мраке сомнений: каким образом расценят подобный эпизод в высоких кабинетах? Ведь разговор подобного рода вероятен с личностью морально разложенной, не сумевшей выдержать определенной дистанции, в чем-то проколовшейся, подставившей себя...

На крайний случай имелся защитник - тесть-генерал КГБ, но ныне тесть пребывал на пенсии, а пенсионер доблестных органов - не просто политический труп, но даже возможный враг, ибо его праздный статус служит порою большой головной болью для секретных ведомств. Болтливы становятся пенсионеры, не связанные прежними жесткими обязательствами; позволяют себе и порассуждать, и предаться вредным воспоминаниям о боевом прошлом...

И тут же полыхнула вторая молния: двадцать тысяч зеленых! Состояние!

- И... что ему надо конкретно? - как можно небрежнее вопросил Трепетов.

- Я же сказал...

- Повтори.

И француз повторил.

- Готовь деньги, - крякнув, вынес Трепетов резюме.

- А мне?.. - поинтересовался француз неопределенно.

- Три процента, - улыбнулся Трепетов с натугой. - Как посреднику.

- Имей совесть, Алекс.

- Шучу. Двадцать.

- У нас ведь пятьдесят на пятьдесят...

- У меня большие материальные затруднения.

- Ну, хотя бы двадцать пять...

- Черт с тобой!

От общей информации неведомый бельгиец перешел к подробностям, освещение которых представляло вопиющий криминал, но Трепетов заставлял себя лишь болезненно догадываться о подлинных заказчиках передаваемых им сведений, которые касались уже не только цвета или орнамента линолеума в секретных ведомствах СССР...

Как безнадежный больной, он заставлял себя самообманываться, надеяться на некое чудо, хотя сознание опытного, в общем, разведчика, подсказывало, что трясина над его головой сомкнулась глухо, и обратного хода нет.

В свою очередь, француз выдавал информацию встречную, ценности чрезвычайной, и при очередном своем визите в Москву, Трепетов, каждый раз отправлявшийся на родину с чувством камикадзе, получил орден, внеочередную звезду на погоны и - новую огромную квартиру с двумя туалетными комнатами и холлом, где можно было устроить небольшой спортзал.

В какой-то момент чувство неотвязного страха и депрессивной подавленности преодолела логика и смелость профессионала.

Трепетов сам вызвал француза на жесткий разговор, где не было место актерству и лицемерию, после чего они превратились в парнеров, играющих на пасах в одни ворота. Сумму гонораров, не обремененных никакими процентными отчислениями, Трепетов назначал уже сам, деньги КГБ, отпущенные на француза без церемоний забирал себе, с полного, впрочем, одобрения псевдоагента; а на встрече с ответственным сотрудником ЦРУ, курировавшим его, теперь уже "крота", потребовал в качестве гарантии будущее американское гражданство, в предоставлении которого его твердо заверили.

Остатки же всякого страха улетучились с развалом той страны, которой он когда-то искренне служил; где было пионерское безмятежное детство, комсомольская юность, воинская присяга, партийные и чекистские клятвы, ну и прочие "взвейтесьразвейтесь".

После же свершенной криминальной революции, к тем, кто сидел в зданиях на Лубянке, понесли коррумпированные преступные кланы мешки денег, и он, предавший систему, а, значит, и и идею ее, еще давно, уже с холодной брезгливостью наблюдал за теми, кто совершал по сути то же отступничество, не сопряженное, однако, практически ни с каким риском.