Белый Орден или Новые приключения Ариэля (СИ) - Катканов Сергей Юрьевич - Страница 10

— А пошли в храм прямо сейчас.

— Хорошая мысль. Тут уже больше не на что смотреть.

В храме всё было не так, как раньше. Ни одного умильно-блаженного лица, какие раньше преобладали. После литургии люди не расходились, потому что храм теперь многим казался новым ковчегом, а лица вокруг теперь были такие, какие могли быть в начале потопа. Кто-то, стоя на коленях, молился перед иконой, а в глазах читалась такая горячая мольба, для которой никогда не было повода в прежнем царстве. Кто-то стоял в тёмном углу, опустив глаза, и было понятно, что этот человек тоже напряжённо молится, о прощении ли грехов, об избавлении ли от бед, в любом случае душа его сейчас была устремлена к Богу. Кто-то сидел на скамейке и плакал навзрыд, видимо, не в силах справится с постигшим горем, может быть сейчас и не обращаясь к Богу ни с какими словами, а просто молча надеясь, что Отец Небесный утешит. Мимо них прошёл диакон, лицо его было торжественным и строгим, как у человека, который дождался того момента, которого ждал всю жизнь. Лица мальчиков-алтарников, которые стояли рядом с солеей и о чём-то перешёптывались, были раскрасневшимися и на удивление воодушевлёнными, как будто они прямо сейчас готовились умереть за Христа. На многих лицах читалась растерянность, во многих жестах чувствовалась неловкость неуверенных в себе людей, как будто эти люди, все до единого посещавшие храм с детства, теперь впервые пришли в него по-настоящему и не очень понимают, как здесь надо себя держать. И вся эта людская масса, несмотря на свою крайнюю разнородность, дышала искренней устремлённостью к Богу. Теперь они пришли в храм не потому что так принято, не ради исполнения привычного ритуала, и не сила традиции их сюда привела, а сила самого Бога, которую они, может быть, впервые по-настоящему почувствовали, и на которую теперь горячо надеялись, потому что вдруг стало больше не на что надеяться, и это стало для них благом, хотя это благо пришло в обличии беды.

Ариэль сразу пошёл на правую сторону храма, Иоланда — на левую, они тоже молились, даже не зная, сколько времени прошло. Когда они вышли из храма, долго шли молча, потом Ариэль спросил:

— Как думаешь, эти люди — хорошие?

— Мне кажется, они — святые, — заворожено прошептала Иоланда.

— Может быть. Хотя и не обязательно. В любом случае — это Божьи люди. Вот так, во время общей беды, и отделяется пшеница от сорняков. Одни в храмах молятся Богу, а другие на улицах бьют друг друга палками. Ради этого выбора, ради самоопределения и необходимо всё, что с нами происходит. Впрочем, мы ещё только на пороге беды, самое страшное — впереди. Кто-то из этих людей ещё поменяется местами, а может и не по разу. Хотя, я вот сейчас слушаю самого себя, и мне становится по-настоящему страшно. Как будто я парю над землёй и оцениваю качество людишек — некоторые из них меня радуют, а некоторые — не очень. Ну, может быть, я понимаю больше других, но, видит Бог, я не считаю себя человеком, настолько утвердившимся в добродетели, что моей душе уже ничего не угрожает. Если бы ты видела, в какое чудовище я не раз превращался во внешнем мире, и неизвестно ещё, в какое чудовище я могу превратиться здесь.

Иоланда внимательно посмотрела на мужа и молча кивнула. Она поняла, что он сейчас борется со своей гордыней и вовсе не нуждается в том, чтобы ему рассказывали какой он хороший.

Глава IV, в которой начинается война

Однажды, гуляя по городу, они увидели зрелище, какого раньше никто из подданных царства пресвитера и представить себе не мог. По улице шла толпа рыцарей. Именно толпа, потому что никто не решился бы назвать это сборище отрядом. Они были в рваных плащах, грязные, нечёсаные, с безумными глазами. Иные — без оружия, другие, напротив, вооружённые до зубов, кто-то из них сильно хромал, кто-то просто едва держался на ногах, а некоторые шли уверенной разболтанной походочкой человека, который ищет драки. Глаза их были безумны тоже очень по-разному: иные просто пусты, как у живых мертвецов, иные полыхали ненавистью ко всему на свете, а у некоторых были холодные глаза хищников, которые выбирают жертву.

Ариэль сразу понял, что эта толпа готова на всё, кроме одного — приказы они исполнять не будут. Для того, чтобы привести в чувство этих людей, потребовался бы дисциплинированный отряд рыцарей, как минимум равной с ними численности, а рыцарей, кроме этих оборванцев, в столице не было, так что Бибрик вскоре окажется перевёрнут вверх дном, да так, как это никогда не смогли бы сделать пьяные пролетарии.

Ариэль подошёл к одному из рыцарей, который шёл чуть поодаль от других развязной походкой, с наглой ухмылочкой поглядывая вокруг, и без затей спросил:

— Здравствуй, брат. Вина хочешь?

— А чё, тут проблемы с вином, а у тебя есть? — усмехнулся небритый оборванец.

— Именно так. Вам теперь тут ни один лавочник вина не нальёт.

— Так у меня, вроде, меч на поясе.

— Редкий меч устоит против десяти дубовых палок. Да и зачем тебе проблемы?

— А ты чё такой добрый?

— Я просто хитрый. Хочу у тебя всё выведать, а за это напою.

— Ну пошли, — расхохотался бывший рыцарь.

Ариэль привёл бывшего в трактир, где его хорошо знали, отправил Иоланду посидеть с женой хозяина и попросил кувшин вина. Только они расположились за столиком, как в дверь тут же сунулись ещё двое бывших рыцарей.

— Занято!!! — заорал Ариэль так свирепо, что нежеланные посетители, не ожидавшие такого отпора, тут же ретировались. Ариэль сразу закрыл дверь на дубовый засов.

— А ты крутой, братан, — восхищённо усмехнулся бывший.

— Иначе никак, — хищно улыбнулся Ариэль. — Рассказывай, что за война? Где, с кем?

— Так вы тут чё, не знаете ничего? Мы от вас помощи ждали, а вы тут всё ещё цветочками любуетесь?

— Никто в столице ничего не знает о войне. Я в отпуске, меня никто не вызывал.

— Ну, дела… Магистр-то наш какая гнида… Мы к нему столько гонцов послали, а ни ответа, ни привета. Выходит, что магистр нас предал?

— Да ты выпей, брат. Разберёмся с магистром. А пока давай рассказывай.

— Так мусульмане напали, — лениво выдавил из себя бывший. — Эти, которые внешние. А наши внутренние мусульмане их поддержали. Вот подлецы… Мы им всё дали, а они нас предали. Ну и началась мясорубка. Мы-то сначала хорохорились, щас отпор дадим. За три дня. Типа подвиги будем совершать и все проблемы порешаем. Юнцы так в бой рвались… А ты бы посмотрел, как эти юнцы рыдали через день. Сразу к мамочкам захотели. Мусульмане дерутся, как звери, а наши бегут, сверкая пятками.

— И вы сверкали пятками до самого Бибрика…

— Ага, — бывший дико расхохотался. — Мы, это, как теперь говорят… вспомнил — дезертиры. Раньше и слова такого не знали. А теперь много новых слов, — бывший опять истерично расхохотался.

— То есть вы — предатели? — холодно полюбопытствовал Ариэль.

— Я тя умоляю… Все предали всех, а я должен подставлять голову под сарацинские сабли? Чего ради?

— Когда вы драпанули, кто-то ещё сопротивлялся?

— Ну есть такие дураки, которым жить расхотелось. Но я-то не дурак. Служить-то некому. Пресвитера нет, канцлера нет, магистр — подлец.

— А христиане за вашей спиной?

— А я им что, папа с мамой?

— Быстро же всё изменилось…

— И не говори. Ваще всё другое стало. Всё, чему нас учили, полная хрень. Есть только смерь и желание выжить, — бывший вдруг разрыдался.

Ариэль знал, что у него есть время на разговор только до третьего стакана, который уже был выпит, дальнейшее общение не имело смысла, тем более, что главное он узнал. На прощание он сказал дезертиру:

— Не громи этот трактир. Не надо. Лучше поселись в нём и защищай от других, а за это будешь сыт и пьян.

— Хорошая мысль, братан, — пьяно осклабился дезертир.

Ариэль пошёл в резиденцию магистра. Здесь было пустовато. Куда-то исчезли слуги, раньше в большом количестве вертевшиеся под ногами, не было и рыцарей, когда-то энергично шагавших по этим коридорам. Но в приёмной всё ещё сидел седой сержант, который и доложил о прибытии Ариэля.