Князь Барбашев (СИ) - Родин Дмитрий Михайлович - Страница 57

Потом был вкусный ужин, а уж после него Годим приволок в горницу местного управляющего, высокого и худощавого немца, с неоригинальным таким именем Генрих. Слегка помятый при взятии, тот стоял перед княжичем, понуро опустив голову. Чуть сутуловатый, как большинство высоких людей и с очень запоминающимся носом (ну прям как у Боярского), он мысленно проклинал свою судьбу, заставившую его, студента из университета славного города Кёльн, почти что бакалавра наук, стоять перед малолетним варваром и ждать решения своей участи. А ведь ему совсем чуть-чуть не повезло. Уже спеша укрыться в ближайшем замке, он по пути заскочил сюда всего лишь что бы забрать из усадьбы хранившиеся тут деньги. И надо же было такому случиться, что именно в этот момент проклятые схизматики ворвались в местечко. Ну заедь он вчера или наплюй на казну и спал бы сейчас спокойно за стенами, а ныне вынужден был сидеть связанный вместе с теми, кем ещё вчера командовал. Плен, он ведь всех равняет.

Никакого почтения к истинному европейцу у Андрея, разумеется, не было. Впрочем, и в прошлой то жизни он не понимал стелящихся перед ними. Он бы запросто оставил его в холопах или продал тем же татарам (запрет на такую торговлю ведь только на православных распространялся), но немец, хоть он и не знал этого, видимо родился под счастливой звездой.

Когда-то, ещё в советской школе, учил Олежка немецкий язык. Ну как учил? Как все, по студенческому принципу: "нам не нужен лишний бал, лишь бы отпуск не пропал". Хотя язык, чего греха таить, давался ему легко. То-то учитель вечно был недоволен, говоря, что если б не лень, то Олег мог бы уже давно свободно говорить по-немецки, хотя ниже четвёрки тот по его предмету не получал. Потом, уже в училище, он учил английский, но всё по тому же принципу студента, и только годы спустя, уже став вахтенным офицером, более-менее вынужден был подтянуть свои знания, чтобы относительно свободно общаться с портовыми службами, лоцманами и встречными кораблями. Хотя большинство его сослуживцев в этом вопросе были ни в зуб ногой, пользуясь при переговорах услугами прикомандированных переводчиков, если таковых давали, или изыскивая другие способы. К примеру, на кораблях, где служил Олег, иной способ был прост: крайняя перед иноземным портом вахта всегда была расписана за ним.

Но попав в прошлое и столкнувшись с тем, что даже родной язык пришлось учить заново, он крепко призадумался об учителе немецкого языка. Причём не просто немецкого, а нижнегерманского его диалекта, который был более близок к нидерландскому языку, чем диалектам центральной и южной Германии. Просто в результате возвышения Ганзейских городов и их неустанного общения между собой говор северной Германии широко использовался на огромном пространстве, от Лондона до Новгорода. Он был языком внешнеторгового делопроизводства и полноправно считался международным языком. И у него была реальная возможность стать даже общенациональным, но, увы, начавшийся упадок союза и Реформация помешали ему в этом. Хоть Лютер и был родом из области Эйслебен-Магдебург, где говорили на нижненемецком, но долгие годы, проведённые им в университетах Марбурга, Эрфурта, а затем и в Виттенбергском университете, приучили его общаться на верхненемецком. И когда он стал переводить Библию, то хотел, чтобы она была понятна всем немцам. Потому-то верхнегерманский и стал, в конце концов, основой хохдойче, но пока что до этого было ещё очень далеко.

Немец-же, хоть и родился где-то в центральных землях, нижненегерманским языком владел неплохо, так как много времени провёл в ганзейских городах. Потому-то и вцепился в него Андрей как в нежданную удачу. Ну а как вы хотите строить планы про балтийскую торговлю без знания общепризнанного языка? Или вечно с переводчиком ходить прикажете?

В общем, немцу просто и ненавязчиво описали его возможное и незавидное будущее, а потом, когда он окончательно проникся, предложили поработать учителем, в основном за еду, конечно, зато с последующим отпуском на свободу. Генрих оказался человеком сообразительным и предпочёл стать учителем, чем, правда, очень огорчил Олексу, так как Андрей, в лучших традициях Пети Первого, велел своему послужильцу становиться языковым полиглотом.

Нет, что ни говори, а война в понятиях Андрея, уже окупила себя. Правда, до возвращения домой было ещё очень далеко....

Совершив марш от себежских земель на юг и разграбив всё, что можно было разграбить и здорово прибарахлившись при этом, новгородская рать двинулась, наконец, на соединение с основными силами русского войска, идущими сейчас под Смоленск.

Близость осаждённого города они ощутили задолго до того, как показался он сам. Ощутили самым наитривиальнейшим образом: вместо богатых местечек и деревень всё чаще стали попадаться их сожжённые останки, сообщая всем, что здесь уже повеселилась конница великого князя московского. Хотя кое-что ещё оставалось нетронутым и новгородской рати было где разгуляться. А потом показался сам Смоленск, раскинувшийся на днепровских кручах и обложенный русскими полками. Громко, хотя и не часто ухали пушки, ведущие обстрел деревянных стен, горели многочисленные костры, сновали туда-сюда люди, кое-где, хищно кружась друг напротив друга, сходились меж собой ратники позвенеть сабельками под зычные крики окружающих. В общем, творился обычный бедлам, который сопровождает любое довольно крупное скопление войск.

Встретившие новгородскую рать дьяки, указали новоприбывшим место, где им надлежало встать. Это был широкий луг, покрытый ныне плотно утоптанным снегом, возле которого уже стояло сотни полторы, а может и больше (Андрей считать даже не стал) больших разноцветных шатров. Теперь к ним прибавятся и палатки новгородцев. Андрей, памятуя, что никаких партизанских действий не предвидеться, поставил свой шатёр ближе к концу лагеря, где снег был более чистым. Рядом разместились и Годим с Олексой.

На следующий вечер, оседлав верного Хазара, Андрей выехал туда, где стояли шатры великокняжеского полка. Там, среди лучших воинов московской земли где-то находился и брат Иван, в гости к которому он и собирался. На его удачу, поиски долгими не были, его разглядел один из братьевых боевых холопов и препроводил к княжеской палатке.

Иван приезду молодшего брата обрадовался, сгрёб того в охапку и потащил внутрь, к накрытому столу, за которым уже сидели незнакомые Андрею гости. Их оказалось ровно двое, разного возраста, но лицом похожим друг на друга, что выдавало в них родственников. Первый, одетый в синий с жёлтыми шнурами зипун и свободные шаровары из тонкой шерсти, был представлен как Александр, князь Шуморовский, уже успевший заполучить себе второе прозванье Мамот, второй, бывший явно моложе Александра, одетый в зипун белого цвета с вышитыми на нём разноцветными узорами, звался Борисом и был Александру родным братом. Князья Шуморовские, как и Иван, служили в великокняжеском полку простыми воинами, а ныне собрались без всякого повода, просто на дружескую посиделку.

- Андрюха у нас вельми учёный муж, - похвалялся перед гостями Иван, разливая рубиновую жидкость по бокалам. - Греками вот увлекается.

- Ну да, - поддержал брата Андрей, - как в том анекдоте.

- В чём? - удивился старший Шуморовский.

- Ну, притча такая, весёлая. Короче, пришёл посадский муж домой, и закралось у него подозрение, что у жинки его хахаль в доме побывал. Он туда-сюда, вроде нет никого, выскакивает на гульбище, а по соседнему двору мужик почти голый бежит. Ну, посадский-то силушкой не обижен был, хватает сундук, что возле стеночки стоял и в того мужика и кидает. Попал, конечно, кости там переломал и тот, значить, за увечье тянет посадского в суд. Ну, посадский судье и объясняет, мол, пришёл, все дела, соседа не признал, думал полюбовник убегает, ну и кинул со злости-то. Судья к пострадавшему, а тот и бает: я мол, греками увлекаюсь, а они свою гимнастику для закаливания духа и тела в чём мать родила творили. Вот я по двору в одном исподнем и бегал, а в меня сундуком кидаются. Тогда судья к видоку обращается. Ну, видок и говорит: "А я-то чего. Сижу я значить в сундуке"....