Тень (ЛП) - Андрижески Дж. С. - Страница 59

Испытывая дискомфорт от собственной оценки, он отворачивается и пожимает плечами. Он делает это в манере людей.

— Тем более, — говорит он. — Он решит, будто это нечто другое. Будто мы больше, чем друзья, — он делает неопределённый жест, снова краснея. — Он подумает, что я ухаживаю за тобой.

— Ухаживаешь за мной? — она смеётся, глядя на него из-под ладони. — Он подумает, что ты околдовываешь меня, Эвальд… а не ухаживаешь. Он подумает, что ты стаскиваешь с меня одежду всякий раз, когда мы оказываемся наедине. Они все так про тебя думают. Никто не считает, что ты ищешь жену, Эвальд, или хотя бы постоянную девушку.

— Какая разница, — говорит он, подавляя прилив раздражения. — Ему это не понравится.

— Нас не застанут за совместным поеданием бутербродов, Эвальд. Твой дядя теперь не следит за тобой так пристально. Может, он больше тебе доверяет… или решил гнобить тебя другим способом.

Он напрягается, не сумев сохранить нейтральное выражение лица, и поворачивает голову.

Он смотрит ей в лицо, но она лишь улыбается, лёжа на соломе. В её глазах виднеется знание, тот ум, который как будто его нервирует — почти такое чувство, будто его читает другой видящий.

— Какое отношение мой дядя имеет к Джервиксу? — спрашивает он.

Она закатывает глаза, опять вызывая реакцию в его свете, хоть она и делает это как человек, не как видящая. С неверием покосившись на него, она ложится обратно на жёлтую солому.

— Ты же знаешь, что он им платит, да? — говорит она. — Он платит им, чтобы они так с тобой обращались. Я как-то раз слышала, как Джервикс хвастался этим после того, как купил того коня. Жеребца Грэнджера… того самого, которого хотел его старший брат, но не мог себе позволить, — она щурится от солнца, глядя на него. — Не притворяйся, будто ты не знаешь. Ты должен знать.

Он продолжает хмуро смотреть на бутерброд, ничего не отвечая.

Его грудь болит так сильно, что это действительно удивляет его.

Почему-то он никогда не думал, что испытает такое унижение от того, что Кучте известно так много. Но настоящая проблема не в этом, и он это знает.

Она прикасается к его руке, и это почти ласка. Это притягивает его так сильно, что он отодвигается от её пальцев, вытесняя эмоцию из своего света.

— Я оскорбила тебя тем, что сказала? — спрашивает она.

— Нет, — он смотрит на неё, подавляя беспокойство. — Ты знаешь слишком много, Кучта.

— Я обращаю внимание, — говорит она. — Только и всего. Я наблюдала за тобой с того самого дня в школе, — она вздыхает, подставляя лицо солнцу. — …Ну, даже до этого, если честно. Мы все интересовались тобой. Не только из-за Джервикса и его армии крысёнышей. Ты всегда засыпал в школе. Иногда у тебя через рубашку проступала кровь. Ты ходил как-то не так.

Подавляя очередной импульс стыда, он качает головой и закрывает глаза. В этот раз это не только стыд. Он не хочет это слушать, не хочет помнить, так что возвращается к другому, с чего она начала.

— С какого дня?

— Ты знаешь, с какого дня.

Он опять качает головой, пристально глядя на неё.

— Нет.

— Со дня, когда из-за тебя уволили мисс Пирну, — говорит она.

Он моргает, еле сумев сохранить нейтральное лицо. Он обдумывает, как он может отрицать это, или притвориться, что это сделал не он. Но он понимает, что всё это неважно, если только он не принудит её забыть.

А он не хочет принуждать её.

— Ты сделал это нарочно, не так ли? — говорит она.

Он отворачивается, ощущая острую боль в груди. Он не смотрит на неё всё это время и ощущает шёпот эмоций в её свете, укол сожаления из-за того, что она это сказала. А ещё он чувствует, будто его подкараулили, будто она всё это придерживала в надежде заставить его разом сознаться во всём.

Он чувствует, как она думает об этом, понимает, что она зашла слишком далеко, гадает, что она может сказать, чтобы притвориться, будто этого не было. Он чувствует, как она всё ещё гадает на его счёт, хочет знать, почему он такой грустный.

Дойдя до этой точки, он выталкивает её свет из своего, заставляя себя сосредоточиться на лучах солнца, льющихся через дверь сеновала, на птицах, порхающих там, в ярком свете. Он наблюдает, как ласточки кружат и гоняются друг за другом в воздухе за амбаром, а затем мечутся обратно в тень.

Там колышется тьма, чернота под его ногами.

— Ешь, — подталкивает она, снова пихнув его ногой. — Ты всё ещё слишком тощий, Эвальд.

Боль струится по его свету. Он борется с болью, пока девушка не толкает его вновь.

— Ешь, — говорит она. — Иначе я больше никогда не стану для тебя готовить.

Вздохнув, он заставляет себя откусить ещё кусок и медленно жуёт. Вспомнив лицо мисс Пирны, он чувствует, как еда встаёт комом в горле, и он не может смотреть на свою спутницу, пока это не проходит.

Это было несколько лет назад.

Для людей ему шестнадцать, на деле — двадцать три.

Прошло пять лет, и всё для него изменилось, но он не может окончательно вытолкнуть тот день из своего сознания. Он думает над тем, что говорит Кучта, что он околдовывает женщин, и боль опять ударяет по нему, сжимая горло. Его дядя поощряет это, говорит, что это нормально, что он должен научиться, что человеческих шлюх недостаточно — но слыша, как Кучта говорит об этом, и вспоминая пустое лицо мисс Пирны, он ощущает это иначе.

— Да, — медленно говорит он. — Теперь он мне больше доверяет.

— Кто? Твой дядя?

— Да, мой дядя, — он откусывает от бутерброда, заставляя себя прожевать и не ощущать вкус своим светом. — Я лучше его понимаю. Я понимаю, что он пытается сделать. Ему не нужно так присматривать за мной. Он никогда не хотел делать мне больно.

— Серьёзно? — сухо спрашивает она.

— Серьёзно, — отвечает он, бросая на неё предостерегающий взгляд.

— Тогда, должно быть, бедняга весь исстрадался.

Эвальд чувствует, как его плечи напрягаются.

— Ты его не знаешь, Кучта. Он прекрасный мужчина. Тебе пришлось бы понять его работу, чтобы осознать это.

— И неужели это обязательное требование? — говорит она таким же ровным голосом. — Нужно «понимать его работу», чтобы заслужить привилегию и получить еду, будучи ребёнком? Чтобы избежать избиений? Ты прав, Эвальд. Должно быть, твой дядя — просто изумительный мужчина.

Он смотрит на неё, подавляя очередной прилив боли в груди.

— Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь.

— Вот как? — колко отвечает она. — Наверное, меня тоже поколотить надо.

Он слегка вздрагивает от её слов, затем отворачивается к солнечному свету, струящемуся через квадратную дыру в деревянных стенах.

— Ты не один, Эвальд, — мягко говорит она. Прикоснувшись к его руке, она говорит ещё тише: — Ты не должен вечно быть его рабом. Ты можешь покинуть это место.

Он качает головой.

— Я никогда не смогу уйти.

— Почему нет? Я не вижу цепей.

— И всё же они есть.

— Ты не трус, Эвальд, — сердито отвечает она. — Так что не притворяйся трусом передо мной.

Он смотрит на неё серьёзными прозрачными глазами.

— Я не могу объяснить это тебе, Кучта. Не так, как тебе бы того хотелось. Но однажды я это сделаю. Ты поймёшь, что мне нужно выполнить работу… и он один мог подготовить меня к этому.

В этот раз она не спорит с ним, только настороженно смотрит на него, слегка приподняв брови. Он видит, как она изучает его с этой своей пытливостью, и понимает, что она ему не верит. Хуже того, она считает, будто дядя сделал что-то с его разумом.

— Что за работа? — спрашивает она.

Он качает головой.

— Я не могу тебе сказать.

— Почему? Потому что он запретил?

— Да, — отвечает он, глядя на неё, и слегка вздыхает. — Он запретил. Но ему и не нужно было, Кучта. Он прав. Работа важна. И мне нужно постараться и сделать её как можно лучше, — он косится в сторону солнца. — Однажды будет уже не важно, чем мне пришлось ради этого пожертвовать. Всё это покажется обыденным.

— Обыденным? — она фыркает.