Мёртвый хватает живого (СИ) - Чувакин Олег Анатольевич - Страница 43

Вот где интерес доктора! И вот в чём его настоящая интересность.

Владимир Анатольевич вернулся зачем-то во внутренний отсек. Забыл, наверное, что-то.

Никита поделится своей догадкой со Светкой. Вечерком, за пивком, они вместе придумают, как расколоть доктора. Не напрасно же они терпели тут лишения и нужду долгие годы, не напрасно же гробили себя алкоголем и сигаретами. Не напрасно же лишили себя научной карьеры и, можно сказать, полноценной семейной жизни, прозябая в этом бараке. Про барак — будет вступление к той речи, которую они со Светкой произнесут перед доктором. Светка добавит в эту речь ещё чего-нибудь этакого, пылкого.

А доктор-то молодец! Хитрая бестия!.. Как околпачил правительство!.. Но почему — околпачил? Вполне возможно, что наркотический газ разрабатывается с ведома Миннауки или Минздрава, или ещё какого-нибудь «Мина» (Минэкономики), и разработки засекречены так, что знает о них один доктор, ну, ещё труповоз, который и виду не подаёт, но который вознаграждён. То-то ему весело живётся в этом сарае! Ковыряется себе в огородике, а зимой возит дровишки и по пути мертвецов на кладбище, получает там, сям какие-то бумаги — и гнусавенько Розенбаума напевает.

Нет, Никита со Светкой тоже не лыком шиты!

Доктор вернулся (в руке диктофон: записал очередной научно-газовый провал):

— Как гулялось, как спалось?

— Выживу, Владимир Анатольевич. Вашими молитвами.

— Молиться я не умею, а вот трудотерапия — дело хорошее. Что это у вас, Никита, халат такой мокрый?

Всё-то видит!..

— А это от трудового пота, Владимир Анатольевич.

И ведь придумал же доктор: скафандры, через шесть часов, мол, теоретически происходит распад, поэтому без скафандров небезопасно, малейшая концентрация и так далее, — а мы-то, дураки, верим! Вот уж помешанный так помешанный! Всех вокруг пальца обвёл! Откуда нам знать, что скафандры затем, чтобы не надышаться и не сделаться такими же счастливыми, как наш великий учёный? Пентаксин? Неудачная формула? Пишу в журнальчик самую настоящую туфту! Играем тут спектакль, а режиссёр-доктор за кулисами посмеивается. Сделает новую порцию газа, передаст труповозу, а потом наполнит контейнер псевдонаучной дрянью — для нас, идиотов. Придумал же!

Поди уж сбывает газ! Через труповоза. А трупы эти — померли от газа. И доктор всё улучшает газ, чтоб не помирали. А чтоб подсаживались и продолжали потреблять. Вот оно что.

Доктор положил диктофон на стол, у клавиатуры, и стал отвинчивать шлем.

«А я помогу ему сбывать товар. Я наркодилером стану. Мне сам чёрт не брат. Под миннаучной-то крышей! Да я ментам стану газ продавать. Оптом поставлять. В баллончиках из-под углекислого газа. Отличная идея! Вставил баллон в сифон, нажал ручку — и обалдел».

Доктор неловкими движеньями рук отвинчивал шлем. Не получалось у него.

«Тут перспективы-то какие! И за границу в баллончиках будем экспортировать. Ни одна таможня не догадается, что за лимонад будут готовить клиенты доктора. И болезнь сожительницы Таволге на руку. Ему больше достанется. А он потом молоденькую попку себе найдёт. Светка в последнее время неравнодушна к нему. Кое-что знает? Уж, поди, ластилась к доктору, показывала постельные таланты! Любовь Михайловна-то не зря ревнует: не знает толком, к кому ревновать, не то к трупу, не то к живым. Но ревности на пустом месте не бывает!»

И у Никиты сильнее заболела голова. Уже ему казалось, что все вокруг всё знают, и лишь он не при деле. Все одурачили его, и Светка не с ним, а со всеми. Конечно: меньше народу — больше кислороду. Чем меньше участников, тем больше размер части.

— Помогите же мне, Никита. Что вы стоите как столб? У меня тут заело.

— Извините, Владимир Анатольевич. Задумался.

— Похмелье, мой друг, неизвинительно.

И ничего у доктора не заело. Просто шлем при откручивании приподнимать надо. Резьба уже потёрлась. Никита снял с головы доктора запотевший шлем, а потом приподнял руками баллоны — и удерживал их на весу, пока доктор разгерметизировал скафандр.

— Спасибо, Никита.

— Да не за что.

Оглядев его фигуру в белом старом халате, тщедушную, сутуловатую, с рукой, потирающей поясницу, с гримасой боли, сменившей на лице улыбку, Никита подумал, что этому проповеднику трудотерапии самому бы не помешала трудотерапия.

— Вы бросите пить, Никита. Сегодня. — Доктор взял со стола диктофон. Посмотрел на наручные часы. — И Светлана бросит. Навсегда.

— Как скажете, Владимир Анатольевич.

Доктор надышался своего газа!

Провожая его, Никита выглянул в коридор. Владимир Анатольевич почему-то не снял халат, так и ушёл в нём наверх. Забывчивости за Таволгой Никита прежде не замечал. От старости и от чрезмерного употребления доктор быстро расклеится. Надо брать тут всё в свои руки, пока старпер всё не загубил. Вечером Никита поговорит со Светкой. Прижмёт её к стенке.

Никита вернулся в лабораторию. Трудотерапия!.. Если б от неё проходила головная боль и исчезало похмелье, в России не было бы ни одного тунеядца. Люди работали бы по шестнадцать часов в сутки, и выпивали бы прямо за работой.

Эх, ещё бы пивка. Никита протёр глаза. Хотелось спать, и лаборатория виделась как в тумане. Глаза у него, наверное, красные, как у крыс из «зверинца». «В организме человека нет ничего, — поучал доктор Таволга, — что не могла бы испортить водка». Окунуться бы ещё в ведро, да вода уж больно грязная. Сколько же он вчера выпил?… Труповоз, несмотря на обмытые 60, выпить горазд. И подход к питию у него оригинальный: пьёт он, не как вообще люди пьющие, а редко, но метко. Другие по пивку да по двести грамм каждый день, а он раз пять в год напьётся, — но выпьёт цистерну водки. Труповоз, казалось Никите, выпил столько же бутылок, сколько он, Никита, рюмок. И если, думал Никита, мне так скверно, то каково же ему?

Как всё в жизни глупо! Неужели люди рождаются на свет только для этих разных глупостей: ходить 5 лет в ясли и детский сад, 11 лет в школу, 6 лет в университет, жениться, спать с женой, есть кашу, творог и суп, мыть полы в лабораториях, получать маленькую зарплату и пить водку. И стариться. Неизбежно стариться, с болезнями, камнями в почках, остеохондрозом, циррозом. А потом умереть, будучи перед смертью абсолютно уверенным, что точно так же, как ни интересовала никого твоя жизнь, ни огорчит никого и твоя смерть.

Что-то вчера болтал на эту тему труповоз.

«Куда больше людей волнует картошка в «ямке» или цены на берёзовые дрова, чем жизнь ближнего. Чистота в лаборатории некоторых людей заботит куда больше, чем… похмелье лаборанта. Дурацкое совдеповское дежурство! Доктор ещё бы комсомольские собрания ввёл! Линейки, Лихтенштейн его побери!.. Чем реже мочишь полы в этом доме под снос, тем дольше он простоит! Такие, как Таволга, в жизни ничего не могут добиться, а в науке мнят себя первопроходцами и начальниками. И норовят командовать. Зачем заставлять таскать воду из колонки и мыть полы, как не ради ощущения, что ты тут главный и самый умный? Изобретатель газа. Конопляного облака. А вот мы ещё поглядим, господа доктор и труповоз, кто тут у нас пусть не самый умный, но самый хитрый. Не слышали о горе от ума? А я вот вытащу со склада все контейнеры с образцами газа — и пущу на рынок. Найду какого-нибудь наркобарыгу — и отдам за полцены. За четверть цены. Пусть наваривается. Мне и четверти хватит. Куплю квартиру или, лучше, коттедж за городом. За городом Москвой! И ещё подумаю, взять с собой Светку, или послать её подальше… Чёрт, я, кажется, сплю. Я сплю стоя. Я опираюсь на швабру и сплю».

Никита посмотрел на часы. Десяти минут как не бывало. Ну и пёс швейцарский с этими минутами. Вот так бы и продремать весь день. С «лентяйкой», над ведром воды, в синем халате. Сладко мечтая о лучшей жизни. И тем слаще мечты, чем горше жизнь. Тем больше хочется пить, чем суше во рту. Дядька из миддл-класса, владелец компьютерной компании, воображает о собственной транснациональной корпорации, а уличному нищеброду подавай дворец с лакеями, обед из двенадцати блюд, принцессу в постель и полцарства в придачу.