Мёртвый хватает живого (СИ) - Чувакин Олег Анатольевич - Страница 75

Я приник к окулярам. За пару минут ничего в Танькином окне не изменилось. Свет в комнате всё горел. И на кухне. Муж, как и Танюшка, оказался существом медлительным.

За рёбрами обглоданного аккуратиста свисали переплётшиеся малиновые жилы, кое-где болталось не доеденное Танькой мясо. Сердца в левой части груди у муженька не было. Я всмотрелся: не было. Через дыру на месте сердца просматривалась освещённая гостиная. Но человек без сердца жил, шевелился, вертел головой, вытягивался на позвоночнике в оконный проём. Вот он посмотрел вниз, на майора, на обкусанного подполковника и на человека в пальто…

Тут-то майор внизу и заметил высунувшегося из окна бюрократа в галстуке. Наверное, Танькин муж крикнул что-то или прорычал, и майор услышал его. И поднял голову. И пока его начальник, подполковник, стрелял в человека в пальто — я слышал хлопки выстрелов, злой обкусанный подполковник, обречённый уйти на пенсию по инвалидности, кажется, опустошил всю обойму «Макарова», но в это время я смотрел на позвоночного монстра, не могу же я на всех сразу смотреть, да, мне бы три головы, шесть глаз и три бинокля, впрочем, похоже, настают такие интересные времена, когда всё будет возможно: и жизнь без сердца, и восстание из мёртвых, и пожирание ненавистных мужей, и три головы на одних плечах, — майор грозил пистолетом Танькиному мужу. Майор открывал рот, пускал пар, выкрикивал что-то, глядя на пятый этаж. А персонаж на пятом этаже пар не пускал. Откуда бы взяться пару — коли ни лёгких в тебе, ни сердца?

Я оторвался от окуляров, потёр слезящиеся глаза, подумал: надо пойти в ванную и умыться-освежиться, но вспомнил, что воды нет, и снова приткнулся к биноклю. Так вода всему причиной — или не вода?… Или Танька съела не то яблоко? И заразила мужа? И все в городе понаелись этих зелёных яблок — завезённых в Тюмень врагами народа, — и начали заражать тех, кому яблок не досталось? Угу, врагами народа. Объединившимися диверсантами-коммерсантами из Китая, Венгрии и Молдавии. Вечером обязательно схожу к Регине. А не позвонить ли мне на ТэВэ?… Ну-ну, трубочку снимет дежурная по телестудии: «Ваше имя, отчество, фамилия. Прописка тюменская? Утверждаете, что на Рижской люди прыгают из окна и едят друг дружку, и что уже наполовину съеден личный состав Ленинского военкомата? Это очень интересно. Высылаем репортёров и оператора. Никуда не уходите. Ждите дома. Репортёры будут одеты в синие халаты, оператор — в белый. На шапочке у оператора будет красный крест — это логотип нашего телеканала. Спасибо за внимание к нашему каналу».

Муж Танькин выпрыгнул из окна, когда подполковник отстрелялся. Майору было не до того, чтобы помогать своему начальнику. Танькин муж оказался проворнее Таньки — и словно бы сообразительнее. Он не пополз, как Танька, по подоконнику (не потому ли, что руки у него не очень-то работали? И не потому ли, что помех-рам и помех-стёкол перед ним не было?), а, покрутив головой и будто бы выбрав точку приземления, сгруппировался, поджался как-то, и, оттолкнувшись мощно ногами, вылетел из оконного проёма: ноги в брюках подогнуты к грудной клетке, «перчатки» на коленных чашечках. Приземлился он на ступни, обтянутые носочками. Рядышком с майором. Майор отскочил от него — и вовремя. Несмотря на то, что из обоих коленей у бюрократа, повалившегося на бок, вылезли берцовые кости, прорвав брюки, и одна коленная чашечка выскочила, отлетела в сторону, к телу Таньки, — он, перебирая остатками рук и ёрзая остатками туловища, ползком, подняв головёнку и открыв рот, двинулся к майору. Пистолет майора, нацеленный монстру в глаза, того нимало не беспокоил. Он словно и не знал, что это такое. Майор выстрелил, и первая пуля ушла куда-то в бездну грудной клетки Танькиного мужа. С тем же успехом майор мог бы палить в небо. Подняв пистолет повыше, офицер снова выстрелил. Но ползущий чинуша сделал какое-то движение рукой — и пуля вошла ему не в голову, а перебила лучевую кость и слегка царапнула череп, снесла клок волос над ухом. Уцелевшая рука человека-позвоночника потянулась к голени майора, тот отпрыгнул, стреляя почти в упор. Из шести выпущенных пуль две попали в глаза Танькиного мужа. Куда попали четыре другие пули, я не заметил. Наверное, пролетели мимо. Майор запаниковал и промазал. Тут запаникуешь: ползёт этакая дрянь на тебя — башка крутится на позвоночнике, в груди нет ни сердца, ни лёгких, и вообще мало что осталось, — и угрожающе щёлкает зубами. Танькин муж уронил лицо, разбросал кости-руки по снегу. Изо рта убитого вытекла белого цвета пузырящаяся слюна. Майор, оглядываясь на того, кого следовало бы назвать дважды трупом, направился к подполковнику. И я перевёл «Minox» правее.

А тот — я глазам своим не поверил — сидел в снегу по-турецки, выставив обглоданную ногу, и блаженно улыбался. Рот до ушей, хоть завязочки пришей, как любила говорить мне моя школьная литераторша. Только тут не школа, и не урок литературы, и лыблюсь глупо не я. Пистолет выпал из пальцев подполковника. Майор подобрал его, сунул в открытую кобуру на портупее у своего начальника, стал что-то говорить ему. Тот отвечал, всё блаженно улыбаясь. И говорил он много в ответ, и всё улыбался. Никогда не видел, чтобы человек говорил с улыбкой.

Речь сидящего в снегу подполковника майора, кажется, озадачила. Он почесал стволом пистолета за ухом, переменил в рукоятке обойму. Сказал что-то подполковнику. Вытянулся, отдал ему честь. Подполковник всё улыбался, но уже как-то слабо. И тут я увидел, как он завалился набок и словно бы заснул. Человек в пальто, припомнил я, тоже свалился у забора: вроде как уснул. А потом… На подполковника падал снег, и майор стоял рядом с начальником и не знал, что делать. Он сунул свой перезаряженный «Макаров» в кобуру, опустился на корточки возле заснувшего, попробовал его поднять, усадить снова по-турецки. Майор был мужчина здоровенный. Усадить подполковника у него получилось. Но глаза подполковника были закрыты, и, как мне показалось, в лице не осталось ни кровинки. Похоже, настало время майору проститься со своим боевым товарищем и командиром. Подполковник умер не то от болевого шока (вам бы полноги отгрызли!), не то от какого-то заражения. Но от какого? Чем был болен человек в пальто — обыкновенный зевака, полчаса назад топавший куда-то по Рижской?

И тут я вспомнил про осколок, вытащенный человеком в пальто из ноги. Осколок стекла, перепачканный тёмно-малиновым. Перепачканный тем, что было у Таньки в жилах. Малиновой кровью — быть может, позволяющей не дышать, жить без лёгких, без сердца и половины груди. Не говоря о таких мелочишках, как откушенный нос. Короче говоря, дающей организму какие-то сверхчеловеческие возможности, доселе неизвестные. А что? Гипотеза вполне удовлетворительная. Да, с фантастическим элементом, с одним «иксом». Но «икс» этот рано или поздно будет открыт, — и лучше бы рано, чем поздно.

Допустим, человек в пальто инфицировался «иксом» — и преобразился в подобие Таньки («игрека»). И её мужа («зет», вторичное преображение). И тоже захотел есть. И не только захотел, но и стал есть. Еда ведь обреталась поблизости. Голодный поел, но еда повела себя агрессивно: стала пулять из «ПМ» и снесла человеку в пальто голову: на снегу было набрызгано зелёного и малинового, и, как черепки от разбитого горшка, лежали остатки лба и затылка.

Откуда же явилась зараза изначально? Неужели яблоки? Может, и не только яблоки, а груши, виноград, грейпфруты, апельсины — а то и хлеб, и картошка, и молоко? Кто знает, каким способом распылили свою химию таинственные террористы? Прошлись вчера вечерком по гипермаркетам… И почему Танькин муженёк, административный чиновник, припёрся домой в половине девятого утра? Почему по радио передают дурацкие песенки, сочинённые «композиторами» быстрее, чем эти песенки длятся в эфире? Где новости? Где информация о том, что на улице Рижской люди едят людей — и стреляют? Я попереключал каналы телевизора. Ничего такого. И все передачи — по программе. На некоторых каналах крутили рекламу. Но уж рекламу-то на случай экстренного выпуска прервали бы! Или нынче и экстренные выпуски перебивают рекламой пива, чипсов, прокладок, томатного кетчупа и модернистских спектаклей в драмтеатре?