Мнемосина (СИ) - Дьяченко Наталья - Страница 40

— Почту за честь. Вы вызвали стража, чтобы оградить меня от его назойливости, и посему я даже обязан им быть.

— Не принимайте на свой счет. Стражи для мнемотеррионцев давно уже стали чем-то вроде священной коровы, вот и шалеют от собственной вседозволенности. Как по мне, им давно пора устроить хорошую взбучку.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, к нам подошел Лизандр. Лицо его было взволновано, на висках блестел пот, галстук-бабочка сбился на сторону.

— Габриэль, скажите, что это неправда! То, о чем толкуют в бальной зале, будто бы вы вызвали на дуэль стража стены. Я всегда знал вас за человека отчаянного, но вы никогда не были безумцем.

Звездочадский небрежно передернул плечами:

— Мы стреляемся завтра в семь утра, потому как в десять нас с Михаилом ожидает извозчик.

Лизандр ухватил Габриэля за руку:

— Еще не поздно отказаться! Я знаю, вы не станете извиняться, но я готов извиняться от вашего имени. Хотите, буду вашим секундантом? Я все улажу.

— Я благодарен вам за участие, однако секундант у меня уже есть.

Ночная Тень взглядом указал на меня. Лизандр покачал головой:

— Вы не понимаете. Вам никак нельзя стреляться. Я же видел, видел его!

— Мы все его видели. Обычный фанфарон, с которого завтра я собью спесь, что только пойдет ему на пользу.

— Да не о страже я говорю! Вспомните, господин в черном, намалеванный на полях книги. Он стоял передо мною ближе, чем вы сейчас. При желании я мог бы его коснуться, но избавь меня Бог от таких желаний! Его плащ развевался на ветру, хотя вся загвоздка в том, что день был безветренным. Его глаза, локоны, пепельно-серая кожа — все в нем дышало нездешним холодом, будто где-то отворили дверь в никуда.

В плаще цвета пепла, с кудрями, как прах,

С насмешкой извечной на бледных устах,

С перстнями, где жемчуг, рубина, сапфиры

Напитаны ядом, как небо — эфиром,

В стихах и преданьях, и в росписи стен,

И в страхах людских он запечатлен,

Не знает покоя, но дарит покой,

Знаком всем живым, но едва ли живой.

Легка его поступь, шаги неслышны,

Ему не преграда ни время, ни сны,

Ни стены дворцов, ни решетки темниц

Не сдержат его — он не знает границ.

Как вечность незыблем и неутомим,

Ни страсть, ни сомненья не властны над ним.

Не застит глаза его блеск серебра,

Мольбы не смутят ледяного чела.

От дня сотворенья к скончанью веков

По льдам и проливам, сквозь зыбь облаков,

Сквозь солнечный свет и кромешную тьму

Вершит он свой путь. Не спастись никому.

Лизандр трясся мелкой дрожью. Габриэль взялся его успокаивать:

— Вы, поэты, чересчур впечатлительны. Михаил подтвердит, я отличный стрелок, не мне, а стражу надлежит бояться. В отличие от меня, он не имеет опыта боевых действий. Пистолет для него — красивая игрушка. Но я не стану его убивать, ведь это все равно, что избивать младенцев. Ну, ну, не переживайте вы так! Идемте-ка лучше танцевать!

[1] Имеется ввиду Альмагест Птоломея.

[2] Суета сует (лат.)

XI. Дуэль. Видение смерти

XI. Дуэль. Видение смерти

Я верно болен: на сердце туман,

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.

Мне чудится (и это не обман),

Мой предок был татарин косоглазый,

Свирепый гунн… я веяньем заразы,

Через века дошедшей, обуян.

Молчу, томлюсь, и отступают стены -

Вот океан весь в клочьях белой пены,

Закатным солнцем залитый гранит,

И город с голубыми куполами,

С цветущими жасминными садами,

Мы дрались там… Ах, да! я был убит.

Николай Гумилев

Я не разделял беспечности Звездочадского относительно предстоящей дуэли, однако, зная своего приятеля не первый год, не пытался отговаривать его. Ночная Тень уже закусил удила, чтобы остановить его теперь требовались аргументы поувесистее пушечного ядра. Увещевания Лизандра пропали втуне, от беспокойства матушки и сестры Габриэль отмахнулся:

— Отказаться? Чтобы меня, боевого офицера, считали трусом?

Утром Ночная Тень был абсолютно спокоен. Строгий и значительный в своем темно-синем мундире, застегнутом на все пуговицы и туго перепоясанном, в идеально отутюженных брюках с лампасами, из-под которых видны были шпоры сапог. Домашние провожали нас тревожным молчанием. Лицо Пульхерии Андреевны было влажно, глаза покраснели.

Звездочадский крепко обнял мать и поцеловал в лоб:

— Не беспокойтесь, матушка, это не первая дуэль в моей жизни, она не стоит ваших слез. Честь — вот, о чем следует печься. Как говорят у нас в армии, душа — Богу, сердце — женщине, долг — Отечеству, честь — никому![1]

— Береги себя, — напутствовала брата Януся, — И вы, Микаэль, уж присмотрите за Габриэлем.

Я обещал, хотя от моей воли в предстоящем деле зависело немногое.

За воротами усадьбы нас дожидался Лизандр. Он сказал так:

— Габриэль, хотя у вас уже есть секундант, позвольте мне ехать с вами.

Ночная Тень усмехнулся:

— Вы, верно, проситесь в нашу компанию, чтобы и дальше продолжить меня отговаривать. Но вы напрасно полагаете, будто я не сознаю грозящей опасности. Однако именно страх смерти обостряет в нас ощущение собственного бытия. Только вообразите: когда-нибудь в далеком будущем настанет время, когда войны прекратятся, враги будут повержены, а всеобщее благополучие достигнуто. Что за золотой век наступит тогда! Один счастливый день будет сменять другой. Люди перестанут опасаться не успеть, не доделать, не досказать, примутся откладывать первостепенное на потом, прекратят стремиться и желать, поскольку желать станет попросту нечего. И в этом золотом коконе всеобщего благоденствия они увязнут прочнее, чем мухи в меду. Право, что за тоска смертная — жить в вечном покое! Верно, эта тоска и заставила нашу праматерь Еву принять от змея его коварный дар. Сегодня меня могут пристрелить, так что будьте любезны, исполните мою просьбу: поезжайте к матушке и сестре, они вас любят. Побудьте с ними до моего возвращения aut cum scuto, aut in scuto[2].

Своей речью Габриэль не оставил Лизандру путей к отступлению. Отказать его просьбе мог разве что самый черствый человек. Пиит, скрепя сердце, направился к усадьбе, а мы продолжили путь. Солнце только показалась над вершинами гор, когда мы въехали в Обливион. Улицы города были безлюдны. Копыта наших коней гулко стучали по мостовой, этот звук разносился далеко в утренней тишине. Ночью шел дождь, отчего строения и ограды, деревья, камни подернулись золотистой дымкой испаряющейся на солнце влаги.

Близ одного из домов Габриэль спешился. Дом был двухэтажным, с яркой росписью по фасаду и деревянными ставнями, покрытыми затейливой резьбой. У входа росли кусты сирени, чьи ветви, стоило ненароком задеть их, осыпались недавним дождем. В гуще листвы отчаянно чирикали мокрые взъерошенные воробьи. На стук вышел человек, так скоро, как если бы он ждал сигнала. Незнакомец был худ, долговяз, большеголов, с длинными руками и широкими квадратными ладонями.

— Вы получили мою записку? — спросил Звездочадский и, дождавшись утвердительного ответа, представил хозяина дома. — Михаил, это доктор Горчаков. Он любезно согласился поехать с нами и засвидетельствовать соблюдение традиций, а также оказать первую помощь, буде то потребуется.