Берега Ахерона (СИ) - Усенский Борис - Страница 29

29

Французы забаррикадировались в духане и, ругаясь после каждого выстрела, держали кемалистов на расстоянии. Бандиты хлопотали возле двух кольев и нетерпеливо смотрели на дом, ожидая, когда пламя выкурит проклятых гяуров из норы.

— Мы в цейтноте, Саша, — прошептал Морозов, — Для людей колья готовят! Средневековье какое-то.

— Предлагаешь составить лягушатникам компанию? — ухмыльнулся подполковник, — Кому суждено сидеть на колу, тот не будет расстрелян!

— Циник, — буркнул Андрей, — Спасем? Духан скоро обвалится к чертям собачьим!

— Твои два справа! — приказал Дроздов, — Я займусь землекопной командой!

Выстрелы в спину привели разбойников в полное замешательство, когда пятеро рухнули на землю и отправились в Рай или к шайтану шайтанов, но то уже забота Аллаха. Остальные принялись палить по укрытию врангелевцев, подставили спину французам и поплатились за невнимательность. Французы выбежали из горящего духана. С минуту откашливались, протирали слезившиеся от дыма глаза, сбивали огонь с одежды и призывали на помощь Святого Дениса. Бандиты потянулись за оружием, но Дроздов хладнокровно пристрелил пленных и мрачно кивнул на столбы.

— Мсье! Если не хотите сидеть на этих колышках, то уходите по тропе за духаном.

Французы испуганно переглянулись и торопливо убежали на задний двор. На этот раз тропа охранялась пулеметным расчетом во главе с сержантом. «Американцы» мрачно показали отмеченные пропуска и, не дожидаясь каких-либо возражений, направились к маяку. В наступавших сумерках строение напоминало рукоять гигантского меча, пробившего каменную плоть по самый эфес, и теперь только камни сверкали в навершии новоявленного Эскалибура.

— На площадке маяка кто-то есть! — сообщил Морозов, — Сигналы кемалистам наверное!

— Спятил? У Кемаля нет флота, арестован союзничками. Ну, сигналы! И хрен с ними!

Часового возле башни не оказалось, а массивная дверь слетела с петель и лежала на земле, словно щит легионера-великана. Из проема разило горячей гнилью, которая растеклась по стенам ржавыми потеками, сочившимися фиолетовым сиянием.

— Ни хрена себе? — удивился Дроздов, — Это все от паскудного бренди! Что скажешь, приват-чернокнижник?

— У доктора Энкосса о таком не упоминается, — огрызнулся Морозов, — Разве что у Аполлония Тианского…

— Хватит! — перебил друга Александр, — Понюхай эту гадость, полижи, превратись в козленочка, но не будь ослом!

— Пей и молчи! — прошипел экс приват-доцент и протянул бутылку виски, — Закуска в моем вещмешке!

Андрей отдал револьвер, забрал кирку и опасливо подошел к дверному проему. Взглянул вверх и остановился, снова увидев мерцающий огонек, несильно так мерцавший, словно для избранных.

И сколько тут стоять? Смелее капитан, смелее! Одевай перстень для самоуспокоения и кинжальчик в зубах совсем не помешает, на всякий случай. Андрей опасливо переступил порог и отметил, что ржавые пятна исчезли. Темнота над колодцем недовольно сгустилась и потянула лохматые щупальца к лицу смельчака, посмевшего потревожить проклятие гераклеотов, презревших олимпийское сонмище богов. Андрей вдруг понял что боится, боится так, как никогда в жизни. Вот тебе, батенька, и демонология с драконографией. Ах ты нежить паскудная! Морозов сделал шаг вперед, и тень нырнула в колодец. Надсадный вой разорвал тишину каменной башни, заставил упасть на колени и выронить кирку. Невидимый лязгающий страж танцевал в такт вою, стучал металлом, зубодробительно скрипел штукатуркой.

— Омниа Дий, Ган, Алион, Партенон…, - скорее подумал, чем сказал Андрей.

Ответом был мерзенький смешок, и к лязгающему присоединился шуршащий страж. Он тихо скребся внизу, опутывал тело холодной липкой лентой, фамильярно ласкал ноги, заставлял цепенеть мышцы. С трудом, разжав ладонь, Андрей потянулся к рукояти кинжала и вскрикнул от боли. Старинное серебро горело огнем, жгло пальцы, разжижало кровь. Удар в пустоту и Шуршащий взвыл, ослабил хватку, забился в конвульсиях, шипя, словно сотня гадов. Еще удар и сталь словно закричала от боли, а затем разлетелась на сотни осколков. Лязгающий настойчиво зазвенел камнем, словно нож точил, тщательно выводя режущую кромку лезвия, цокал языком, предвкушая удовольствие, и мурлыкал песенку без слов.

Андрей потянулся за киркой, но рукоять рассыпалась в прах, едва пальцы коснулись дерева. Страж перестал точить, нечленораздельно буркнул и снова зашуршал бруском. Нетерпеливый народ эти герои! Вечно хотят всего и сразу. Если надо лязгать, то не от безделья, а ради высокого искусства. Попробуйте с первого раза отрубить голову затупленным оружием! Не так просто дарить смерть, каждому свою, персональную и в высшей степени, неповторимую.

Хайре Партенон! — прохрипел Морозов, — Заклинаю…

Никакого уважения к старости. Пожалуй, еще парочка заусениц и можно заклинать сколько душе угодно, но там, за Стиксом. Совсем не дают работать! Пора исчезать, а то хуже будет!

— Заклинаю деянием Гелиоса: Тонкий легчайший огонь, взлетел к небесам и Низошел на землю, единенье свершая времен. И слава Вселенская в дланях твоих разрывает, Мрак, что бежит в подземелья Аида навеки.

Тень над колодцем растворилась в теплом сиянии, сочившемся сквозь камни, вместе со щупальцами. Едва слышный древнегреческий гимн настраивал на торжественный лад и десяток ступеней оказался дорогой, которую охраняли два скелета в изодранной форме. Сокровищ Язона захотелось господам французам, и поплатились за жадность, ибо даже ушедшие боги остаются богами. Пролом в полу темнел рваными краями, словно оскаленная пасть Эрихтония и рожденный землей улыбался, пока не окаменел от старости. Из темноты повеяло теплой гнилью, и Андрей недовольно скривился, словно ему предстояло залезть в полуразложившееся нутро и ковыряться там ради сомнительного удовольствия узнать причину несварения желудка. Достал свечу, чиркнул спичкой и, споткнувшись у входа о трубу, вошел в пещеру. Дрожащий огонек выхватывал камни под ногами, приветствовал безумной пляской теней, а едва слышная флейта играла на нервах до гусиной кожи, до скрипа в зубах, до боли в сердце. Под ногами захрустело, и тошнота подступила к горлу, когда Андрей понял, что топчется на полуистлевших костях последнего жреца Гераклеи. Петля в полтора десятка веков замкнулась в каменной пасти, пожравшей старого иерофанта.

Череп рассыпался под ногами в пыль и в тот же миг грот наполнился звуками гимна, настолько архаичного, что смысл едва угадывался. Древние образы проплывали перед глазами, истощенные, скрученные временем, безобразные в своем бессилии боги. Лишь предвечный Хаос знал, как хотелось жить этому сонмищу олимпийцев и снова играть судьбами смертных.

Андрей принимал облик богов и был един в их множественности: Зевса-Аида-Посейдона, Афины-Гекаты-Артемиды, Деметры-Афродиты-Геры, иных богов, полубогов и героев. Жаждущий знаний, рано или поздно получает требуемое, бредет к свету и падает во мраке, лицом к недосягаемому. Андрей был камнем, податливой глиной в руках мастера на гончарном круге, прахом под ногами и живым человеком; Кроносом пожиравшим других и пищей неумолимого времени.

Каждый становится богом единым, в гордыне Прах растираем ногами и рассыпаемся пеплом, На алтаре, именуемом Геей священной, Сгущаемся мраком и будучи тьмою, свет зажигаем Подобно титану, рожденному небом безбрежным.

Андрей очнулся от глотка обжигающей жидкости, закашлялся и открыл глаза. Дроздов качал головой и мрачно косился на вещмешок у ног друга.

— Он у меня! — прохрипел Морозов и потянулся за бутылкой, — Ничего не помню!

— Ты, голубь чешуйчатый, вылез из башни с какой-то хреновиной и свалился, как раненый в одно место олень! — сообщил Дроздов, доставая папиросы, — Перекуриваем и под шумок уходим отсюда!