Пасынки (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 72

Хрустнула печать. Светлейший углубился в чтение, разбирая мудрёные завитушки письма опытного дипломата.

Не прошло и четверти часа, как он уже мчался ко дворцу, а тайна сегодняшних событий уже не была тайной. Как, всё-таки, хорошо, что Долгорукие умеют не только заговоры устраивать, но и предавать друг дружку!

Светлейший знал, что перед ним открываются все двери. Ну, или почти все. Однако что прикажете делать, ежели государя нет во дворце? Ясно, что далеко не уехал. Даже ясно, куда именно: в Тайную канцелярию, самолично дознание учинять. Не то, чтобы Пётр Алексеич находил в том некое удовольствие. Данилыч знал: государь просто желал убедиться, что ему более не грозит опасность, хотя бы со стороны арестованных. Это таким вот боком выходил давний, ещё детский испуг перед стрелецким бунтом… И всё же придётся делать то, чего князь не любил более всего — ждать в приёмной. Тем более, в обществе надувшегося при его появлении Петруши. Курёнку сему он самым учтивым образом поклонился, наговорил любезностей, даже пригласил в гости. Мальчишка не сплоховал — отвечал так же учтиво, вежливо отклонил приглашение, сославшись на то, что не может ходить в гости без разрешения его величества. Правда, фасон не умел держать, то и дело читалось на его мордашке раздражение. Мол, отстанешь ты от меня когда-нибудь, светлейший князь? Светлейший князь отстал, ему тоже не улыбалось беседовать с этим сопляком. С кем бы из присутствующих он действительно хотел поговорить, так это с его дружком-альвом. Но князёнок молчал, словно в рот воды набрал. Только цепко следил за каждым его движением, что старому опытному волку Меншикову вовсе не понравилось.

Вторая головная боль проистекала от внезапно явившихся царевен, Елизаветы и Натальи. На светлейшего они внимания не особо обращали, но разболтались с мальчишками так, что голова заболела вполне натурально. Приходилось терпеть, на этих не прикрикнешь, как на своих дочек… Ну, отчего же так задержался-то государь? Где его черти носят?

Государь изволил явиться, когда уже было темно. К тому времени светлейший весь извёлся от столь откровенной бездеятельности, и даже молодёжь поскучнела, перестала трещать, не желая в третий раз обсуждать переговоренное. Но первым в приёмную явился не император, а Макаров, прижимая локтем к боку пухлую папку с торчащими из неё краями разномастных бумаг. С важным видом кабинет-секретарь объявил, что государь изволит принять в первую очередь великого князя, а затем прочих, кто испросит дозволения. Светлейший поморщился: с каких это пор Пётр Алексеич внучка своего непутёвого вперёд старого друга чествовать стал? Ладно, дознается ещё. А покуда — улыбаться. Он ведь царедворец. Того, кто не научится скрывать истинные чувства, при любом дворе съедают. С косточками.

Второй неприятный звоночек — мин херц прошествовал через приёмную под ручку со своей дамой, даже не оглянувшись на светлейшего. Только бросил внуку сквозь зубы: «Ну, заходи, коли дождался». Хмур был, что туча грозовая, и принцесса выглядела не лучше… Что стряслось-то? Нешто кто из арестованных его, князя Меншикова, оговорил? Или всплыли некоторые неприятные моменты прошлых коммерций, что он вёл — несмотря на долгоруковскую спесь — совместно с Василием Владимировичем? Знал бы — соломки бы подстелил, да кто ж ему скажет?.. Да, а с чего это остроухая так серьёзна, словно распорядитель на похоронах? Небось, насмотрелась на дознания, и чем-то недовольна. Кстати — вот приклеилась мыслишка, не отделаешься — почему её всегда видят в одних и тех же платьях? Одно домашнее и два либо три для выхода в свет. Все — ихнего, кошачьего покроя. Побрякушки носит не дарёные, фамильные. Своих метресс Пётр Алексеич не шибко баловал, но мелкие приятные презенты делал. Колечко, там, поднесёт, серёжки красивые, либо домик отпишет, либо протекцию родственнику окажет по-свойски. А этой даже тряпки худой не подарил. И ведь не скажешь, что не любит. Напротив: иной раз он рядом с нею словно пьяный, хотя трезв аки голубь. Таковым Данилыч его всего раз видел. Давно это было, аккурат, когда в его жизни появилась Катерина.

В чём дело? Что вообще с ним творится?

Светлейшему очень не нравилось, когда он чего-то не понимал. Это означало, что нечто важное прошло мимо него. А за такое ротозейство при дворе наказывают, и жестоко. Но что он мог поделать? Пока не переговорит с государем, ничего не прояснится.

Наследничек, царевич сопливый, вышел от государя спустя полчаса, и со следами слёз на щеках. Самое интересное, что за руку его вела альвийка, и сочувственно, почти по-матерински приговаривала:

— Не надо плакать, Петруша. Ты ведь мужчина, верно? Мужчины не плачут… Да и не помогут сейчас слёзы. Ты сам видел, что он своей рукой написал.

— Видел… — шмыгнул носом великий князь.

— Здесь ни от тебя, ни от меня ничего не зависит, малыш. Смирись. Все под богом ходим.

Сдав хнычущего мальчишку на руки цесаревнам и собственному племяннику, принцесса обратила взор на светлейшего. Спокойный, ясный взор зелёных глаз… Ах, какие глаза у альвийских баб! Он бы и сам не прочь в таких утонуть.

— Государь желает видеть вас, князь, — напевно проговорила она. — Но прежде подпишет несколько бумаг. Всё ли готово, Алексей Васильевич?

Это уже Макарову. Тот почти по-птичьи тряхнул головой, покрытой модным париком.

— Готово, матушка, — он выхватил из своей папки несколько больших листов дорогой бумаги, исписанных чётким каллиграфическим почерком кого-то из канцеляристов. — Сей секунд.

— Вы простите нас за недолжное внимание, Александр Данилович, — едва за секретарём закрылась дверь, альвийка изобразила невесёлую улыбку. — День получился крайне…волнующим.

— Увы, извещён, — сокрушённо вздохнул Данилыч. — Да вот и письмецо любопытное получил сегодня, как раз по тому же делу… Любопытствуете, ваше высочество?

— Сил уже нет на любопытство, князь, — вздохнула принцесса. — Впрочем, вы ведь так или иначе Петру Алексеевичу это письмо покажете. А я всё равно буду там, в кабинете.

«Вот сучка, — невольно подумалось светлейшему. — Почему ей такое доверие, какого я сам не имею?»

Вслух он собирался сказать нечто иное, куда более любезное, но тут в дверях появился Макаров — с подписанными бумагами.

— Чтоб поутру сие было объявлено и в курантах пропечатано, — вслед ему из глубины кабинета донёсся звучный голос Петра Алексеича. — Разослать с эштафетом по губернским городам — немедля.

Макаров мог бы и не заверять государя, что всё будет сделано. Всё действительно будет сделано, за ум и исполнительность его на такой высокой должности и держали. Теряясь в догадках относительно содержания тех бумах, светлейший проследовал за принцессой — в кабинет.

— Ты мог бы доверить ему свою жизнь?

— Он вор, но друг мне. Да, мог бы.

— Хорошо, я спрошу иначе: ты мог бы доверить ему жизни своих детей? Анны, Лизы, Наташи?

Молчание.

— Если есть хотя бы тень сомнения, значит, ему не следует знать.

— А он, и не зная, будет делать, что велю.

— Хорошо, если так… Брат прислал мне записку. Он подкупил одного человека, и тому удалось списать копию с некоего письма из Голландии, адресованному светлейшему князю. Речь идёт о двух миллионах.

— Хочешь Алексашку вытряхнуть? Он тебе вовек не простит.

— Вор, который держит украденное за границей, в любой момент может стать врагом, пусть и поневоле. Хочу заставить его вернуть эти деньги в Россию. Потом пусть хоть ест их на завтрак, но из Голландии должен вывести… Брату хватило десяти рублей, чтобы узнать секрет его счетов. Те же французы или англичане, когда это им понадобится, окажутся щедрее. Что будет далее, я предсказать не берусь… Петруша, если он тебе и вправду друг, помоги ему.

— Алёшку Долгорукова ты так же сломала — уговорила спасти сына, взять вину за попытку похищения мальчишки на себя. А там слово за слово, и он всё прочее сам вывалил, без оглядки на показания других… Может, прав был его братец, что назвал тебя сукой?