Пасынки (СИ) - Горелик Елена Валериевна - Страница 93

— «Королевскую десятину» месье де Вобана, — охотно ответила Раннэиль. — Как видишь, родной мой, французский язык изучала не зря. И знаменит этот француз не только трудами по фортификации, оказывается. Была удивлена.

— Это не та ли книга, за которую он в немилость угодил?

— Та самая. Наверное, оттого и угодил, что попал точно в цель.

— Мы не Франция, — констатировал очевидное Пётр Алексеевич, оглянувшись на Данилыча. — Потому применять к нам рецепты месье де Вобана не должно. Как бы во вред не пошли.

— Может быть, — альвийка спорить не стала. — У нас и своё разумение есть. По доброй воле мужики со своими копейками не расстанутся, это верно. В любом государстве подати взимают принуждением… но не так же безобразно. Бегут мужики? И будут бежать, пока никого не останется, либо…

— Либо?

— …пока не исчезнет причина для бегства.

— Что же, матушка, вовсе податей не собирать? Так, что ли? — насмешливо поинтересовался светлейший. — Смилуйся, ведь по миру пойдём.

— Ну, вам-то, князь, нищета не грозит, — сказала Раннэиль, подцепив книгу со столика и обдав Данилыча такой же насмешкой. — У вас одни пуговицы на камзоле стоят больше, чем собирают податей с одной деревни за пять лет.

— Будет вам задирать друг друга, — Пётр Алексеевич пресёк назревавший конфликт на корню. — Ты, Алексашка, обо всём со мною говоришь, а как заведу речь о солдатских слободах, от меня словно тать бегаешь. Два года прошло. А что сделано?.. Ладно. Я с тебя ещё спрошу. Ежели не будут к лету строены слободы для полков, в столичной губернии расквартированных, не обессудь. Повешу на первом же суку[57]. Что до команд воинских, от постоя которых мужики бегают, то тут одними слободами не отделаешься. Списки ревизские сколь лет тому составляли? Где новые?.. Снова молчишь? Много воли взял, погляжу.

— Думал я о списках, — мрачно пробурчал уязвлённый Данилыч. — Самые верные — у помещиков, либо их управителей. Они-то точный счёт должны вести. Но ежели стребовать у них те списки, половины ревизских душ, что ещё имеются, не досчитаемся. Утаят.

— Значит, списки нужно брать не только у помещиков, — снова вмешалась альвийка, лениво перелистывая страницы. — Церковные книги.

— Дело говоришь, — согласился государь. — Но тут ещё о многом подумать надобно. Не то наломаем дров…

…Налоговая реформа была введена год спустя. Но первые результаты дала ещё через два года, когда народ уверился, что с него не станут, образно говоря, состригать шерсть вместе с кусками шкуры.

Впервые за довольно долгое время население начало расти, а не катастрофически уменьшаться от массовых побегов. Люди стали возвращаться. И, несмотря на снижение подушной подати ещё на десять копеек, доход казны стал увеличиваться.

А полковые слободы Алексашка всё-таки выстроил. Гвардейские возвели одними из первых, между Ямской слободой и городом. Так что петли он и на этот раз избежал.

— Вот здесь и редуты были, от этой опушки до той… Ничего не осталось. Время всё изгладило.

— Место узко, батюшка. Нелегко было, видать, когда шведы навалились.

— Война есть война. Супротивник политесы расточать не будет. Напротив — сделает всё, чтоб тебе более всего досадить.

— Значит, надо не дать ему таково сделать. Верно, батюшка?

— Тут уж исхитриться надо. Сумел — молодец. Не сумел — оглядись кругом и ищи свою возможность. Видишь — оба фланга лесом прикрыты. Когда швед в атаку пошёл, тем, кто в редутах сидел, худо было. Однако ж далее шведы не прошли, и обойти нас не сумели… А вон оттуда гнали их после, до самой Переволочной…

Был один из тех редких осенних дней, когда небо затянуто хоть и сплошной, но тонкой пеленой облаков, а полное безветрие и влажный воздух позволяют расслышать любой звук на довольно большом расстоянии. Только в такие дни и возможно со ста шагов расслышать, как водяные струи в реке, натыкаясь на мелкие препятствия вроде камушков или топляка, тихонечко журчат крошечными водоворотиками… Двадцать четыре с лишком года назад здесь гремела битва. Сейчас они видели перед собой ровное убранное поле, на котором деловито расхаживали грачи, подбиравшие насекомых и жалкие остатки зерна, потерянного при жатве.

Конечно, хотелось бы приехать сюда без свиты, но, увы, слишком уж многим насолил в последние годы Пётр Алексеевич, чтобы пренебрегать безопасностью. Были случаи, были. И забывать о том не стоило, в особенности сейчас, когда воистину великое дело делается. Да и не тот уже бомбардир Михайлов, чтобы самолично на врага со шпагой в руке ходить. Ведь со дня Полтавской баталии, где нашёл свой конец миф о непобедимости Карла Двенадцатого, прошло более двадцати четырёх лет, а со дня памятного гангутского абордажа — почти двадцать… Оттого и следовали за ним всегда, по меньшей мере, двое солдат из роты личной императорской охраны, состоявшей на этот день из дюжины вернейших людей. Рота, разумеется, была нештатного состава и состояла в списках лейб-гвардии Преображенского полка — чтобы не мозолить глаза окружающим иными мундирами. Одна только альвийка из свиты императрицы, на военной службе официально не состоявшая, могла себе позволить щеголять своим, по-альвийски куцым, впрозелень серым мундирчиком. И слова ей не скажи: статс-дама, ближайшая подруга государыни, хотя, манеры её за версту отдавали казармой.

Словом, даже поведать сыну о событиях четвертьвековой давности невозможно было один на один. Раннэиль прекрасно видела, как он досадовал, но порядков, заведенных с некоторых пор, не менял. Может, если бы речь шла о нём самом, давно бы наплевал на охрану, но ведь нашлись же выродки, поднявшие руку на детей…

Её императорское величество даже при мимолётном воспоминании о том холодела, и старалась думать о чём-то другом.

— А отчего же Карла в плен не взяли, коли разбили наголову? — спросил любознательный сын. Восемь лет мальчишке, вопросы из него сыплются, как горох из мешка.

— Бежал быстро, — хохотнул отец. — Всё войско по дороге растерял. После у султана турецкого из милости жил.

О том, что сам он колебался, давать сражение, или нет, а когда решился, то на каждой стоянке окапывался, словно по древнему римскому уставу, сыну не сказал. Придёт время — мальчик вырастет и сам узнает. Сейчас у него всё просто. Его отец — герой, победивший доселе непобедимого шведского короля. Ни к чему ему сейчас знать о сомнениях, одолевавших почтенного родителя… Младшенький, тот молчун и умница, предпочитает, несмотря на малость лет, постигать мир по книгам. Пётр Алексеевич уже не раз и не два говорил, что Павлуша чем-то напоминает ему братца Феденьку. Даже сейчас младший царевич не задал ни одного вопроса. Только задумчиво глядел на поле — не иначе силился представить то, что происходило здесь двадцать четыре года назад. Может, оттого он и услышал приближавшегося курьера первым, что не болтал, а молчал.

— Батюшка, гляди-ка, едет!

Гонец мчался со стороны Полтавы так, словно нёс весть большой важности. Как выяснилось, так оно и было: менее часа назад явился усталый альв из числа драгун, и привёз послание от атамана Краснощёкова. Азов — взят.

— Взят! — обрадовано воскликнул государь. — Молодец атаман! Сегодня же велю обоз ему собрать. Взять мало, ещё удержать надобно.

В этот момент он не смотрел на старшенького. Петруша состроил хитрую мордашку и раскрыл, было, рот, чтобы отпустить какую-то шуточку, но мать положила ему руку на плечо. Мальчик обернулся, и, увидев, как она отрицательно качнула головой, счёл за лучшее промолчать.

— …Мам, ну, это же правда, — говорил он ей потом, когда вернулись в город. — Что батюшка Азов туркам по договору отдал.

— Правда, — согласилась Раннэиль. — Но не всякую правду можно говорить прилюдно. Особенно тому, кого любишь.

— Батюшка бы обиделся… — признал мальчик. — А скоро мы на юг поедем, татар бить?