Гунны - Кровь Дракона (СИ) - Умиралиев А. А. "Ильхан" - Страница 25

— Этот вот — Кокан, а остальные его сыновья и дочери…

— Зачем надо было убивать их? — Перебил я Токсаба.

— Ты дал клятву Тураки Хатун, и скоро ты ее полностью сдержишь…

— Я не про них, — снова перебил его я и, показав рукой на разоренный город продолжил, — я о его жителях.

Токсаб удивленно посмотрел на стоящего рядом Иргека. Тот ответил недоуменным пожатием плеч, но все же произнес:

— Каган, жители ставки Кокана изменники, предавшие твоего отца и народ гуннов.

— Они не предавали свой народ, а всего лишь последовали за каганом, хотевшего мира для всех гуннов. — Прошептал я и, не вникая в то, услышали ли они меня или нет, развернул коня в сторону от побоища.

…Вот уже в который раз мне снились кадры из документальной хроники «Нюрнбергского процесса», где на скамье подсудимых среди нацистов был и я. Главным военным преступником вдруг объявляют меня. Все двадцать три обвиняемых фашиста поворачиваются ко мне и, показывая в мою сторону пальцами в один голос произносят «Ты совершил преступление против человечности, ты совершил зверства…». Затем, из-за спины Германа Геринга выходит девушка, в которой я узнаю ту гуннку, убитую телохранителем Токсаба. Она подходит ко мне, медленно вытаскивает стрелу из горла и также медленно протыкает ею мою грудь, вонзая все глубже и глубже в легкие. Я начинаю тяжело и лающе кашлять и от невыносимой боли в груди просыпаюсь.

— Вот же черт! — Прошептал я, пытаясь подняться, но не смог. Все тело охватила мерзкая слабость.

Тут мою голову приподнимают чьи то заботливые, крепкие и одновременно с этим нежные руки.

— Господин, выпей. — Слышу знакомый женский голос и к моим губам подносят чашу. Я стараюсь оттолкнуть ее.

— Мазайя, это ты? — Спрашиваю я, пытаясь рассмотреть в темноте лицо девушки.

— Пей, — настойчиво потребовала она, снова поднеся чашу к моим губам, — станет легче.

Я начинаю нехотя пить, на вкус немного сладковатую и теплую жидкость.

— Что это?

— Это молоко қулық бие[31]. Пей же все, до дна. — Ответила она с легким раздражением.

Удивленный приказным тоном женщины я нехотя продолжил пить. Затем, она, убрав опустевшую чашу, уложила мою голову на подушку и укрыла меня одеялом из шкур каких-то животных.

— Ты не Мазайя! — Прошептал я, и перед тем как снова свалиться в свой бредовый сон, услышал в ответ только ухмылку…

— Ну, как он? — Спросил Токсаб зайдя в юрту и стряхивая снег со своей тигриной шубы прямо на редкий персидский ковер, устеленный по всему полу.

— Бредит, — ответила Айбеке, — говорит, что-то во сне на не понятном мне языке. Вот, опять он начал…

— Замолчи! — Резко приказал Токсаб, прислушиваясь к бормотанию молодого кагана.

— Странно. — Прошептал спустя несколько минут верховный жрец гуннов, сморщив лоб, вспоминая о чем-то.

— Что-то плохое? — Встревожилась Айбеке.

— Не знаю. Но я слышал похожую речь еще в своей молодости, далеко от этих мест. За тысячи фарсангов к западу от нашей ставки, и еще дальше к северу от кочевий сколотов, в бескрайних лесах живет небольшой народ, не знающий единого правителя над собой.

— Он беседует с духами этого племени?

— Не думаю, — протяжно ответил верховный жрец гуннов, — язык похож, но это не он. Скорее всего, его разум терзают демоны Долины Смерти. Они пытаются ослабить его волю, вызвав болезнь легких, и тем самым лишить его жизненных сил для сопротивления им.

— Но почему только он? Ведь мы все были там вместе с ним?

— Его сглазили. Ты заметила, что он не носит никаких оберегов и амулетов? Вот, поэтому злые чары демонов и смогли добраться только до него.

— Но ему не нужны амулеты! Его ведь оберегает сам Тенгри и его небесный сын Кок Бори!

— Да, очевидно, он находится под благосклонностью Отца нашего. Но не все в его руках. Даже Тенгри не будет спасать человека, который сам не желает поднять щит и отразить удар меча врага.

— И что же нам теперь делать? — Печально вздохнула Айбеке.

— Только ждать и вот, — тут Токсаб замолчал, роясь в висящей на его правом боку большой кожаной сумке, — на, возьми, — протянул он Айбеке пучок сушеных трав, — постоянно окуривай этим юрту. Вместе с молоком қулық бие поможет изгнать болезнь из его легких…

Проснулся я от громкого и остервенелого лая собаки, раздававшегося за стеной юрты, совсем рядом.

— П-п-п-шел, отсюда! — Услышал я в следующую секунду, а затем раздался полный боли визг и быстро удаляющееся подвывание несчастного животного.

«Ну, ничего себе», — подумал я, — «кто это такой крутой?»

Собак среди кочевников было много. Особой популярностью пользовались охотничьи гончие, и огромные пастушьи волкодавы, высотой больше метра, которые часто использовались и в боях с врагами. По лаю я определил, что это был волкодав.

Затем двери юрты широко распахнулись, и я увидел вошедшего.

«Ну конечно, как я сразу не признал рыкающего голоса Ужаса. Только он мог так напугать овчару гуннов».

— Ну, долго ты еще будешь отдыхать? — Спросил он, увидев, что я не сплю.

Я сел, оперившись спиной к спинке кровати, на которой я лежал. При этом у меня потемнело в глазах.

— Ладно, лежи. — Услышал я слова Ужаса с тревожными нотками в голосе и сквозь расползающуюся темную пелену перед глазами увидел как он, предварительно сняв сапоги у дверей, направился в мою сторону.

Я попытался встать. Но сильное головокружение, свалило меня с ног, и я упал бы, не подхвати меня Ужас, вовремя подошедший ко мне.

— Я же сказал, лежи. — Прорычал он сердито, посадив меня обратно на кровать.

— Что со мной? Меня отравили? — Спросил я у него.

— Отравили? — Ответил он удивленно, — да нет. Токсаб говорит, что холод коснулся твоих легких.

«Пневмония!? Этого еще мне не хватало здесь!». — Подумал я в страхе, — «без антибиотиков я ведь помру от этой болезни!».

Я быстро провел «диагностику» своего тела.

«Высокой температуры нет однозначно. Пульс хоть и слабый, но это, скорее всего от общего обезвоживания и недоедания…».

— Да не щупай ты себя, — сказал Ужас, увидев, как я пытаюсь вынести себе диагноз, — Айбеке выходила тебя. Говорит, что ты скоро поправишься полностью.

— Так, это была Айбеке? — Пробормотал я.

— Да, это она провела с тобой рядом все двадцать дней и ночей кстати тоже. Только вот сегодня, Иргек смог отогнать ее от тебя. Я не думал, что в ней есть столько доброты и терпения. А то я видел в ней только воина. Зря ты ее сторонишься. Она стала бы…

— Я что проспал двадцать дней?! — Спросил я у Ужаса почти в шоке.

— Ну, раньше этого времени я не смог бы здесь оказаться в это время года.

Тут я вспомнил, что Ужас сейчас должен находиться у границ княжеств Таримской впадины и готовиться к возможному вторжению войск империи Хань:

— А-а ты, что здесь делаешь? Я же тебе прика-а-аз, э-э-э, попросил оставаться в своих кочевьях и заняться восстановлением мощи усуней.

— Подожди сразу ругаться, племянник. Токсаб объявил о сборе Великого курултая. В твоей ставке сейчас собрались все гунны от сотников до вождей и старейшин родов. Прибыли ханы динлинов, хагасов, тоба, северных лесных племен и даже твой прадед — хан Баджанак. Ждем только Ирека. Он с десятью тысячами воинов в ста фарсангах отсюда. Еще дней десять будет ползти сюда. Все из-за лошадей, которых ты поручил ему найти для воинов в тяжелых доспехах. Они не выдерживают даже обычный темп перехода.

— Зачем Токсаб собирает курултай? — Насторожился я.

— Надо избрать нового кагана — тебя! — Сказал Ужас, взглянув серьезно на меня, — пока все вожди не признают тебя и не принесут клятву верности, ты не станешь законным правителем всей Великой степи и не сможешь управлять ими.

— Так это будет избрание? Я ведь наследник моего отца Шоже.

— Конечно избрание. Тебе повезло, что из старшей ветви прямых потомков Модэ остались в живых только ты Лошан и Тегын. Лошан не пользуется уважением среди гуннов и других племен. Его поддерживают только ханы племен сяньби и ухуаней. А Тегын еще слишком молод.