Отыгрыш (СИ) - Милешкин Андрей - Страница 22

22

Тут его довольно беспардонно прервал Беляев — да и выпроводил. Время тоже было в дефиците.

Партсекретарь хмуро поглядел на подошедшего Годунова и снова углубился в работу.

— Что, товарищ Игнатов, тезисы к докладу кропаете? — примирительно улыбнулся Годунов.

— Не до докладов сейчас. Доклады, старший майор, на нас на самих напишут, если просрём город. Уж поверь — ни чернил, ни бумаги не пожалеют, найдутся доброхоты. Я нашу систему на своей шкуре уже изучил… Как-никак с конца Гражданской в органах.

— Чекист, значит? — хоть и муторно сейчас, и не до задушевных бесед, но общий язык с партийным руководством города находить надо. — А что ж на партработу перешли?

— Куда послали — там и служу. Да и неуютно стало у нас в главке для старых кадров. Сам-то ты, дивлюсь, не московский выдвиженец, не помню я тебя…

— Так и я Вас не помню…

— Николай. Не "выкай", мы с тобой сейчас одну качель качаем.

— Александр.

— Ну, вот и добре. Сам-то где служил до войны?

— На Мурмане… — осторожно ответил Годунов.

— Далековато от наших краёв, факт. И как там? Что за народ в Управлении подобрался?

— Да как везде. Служба наша известная, Николай. Как прежде говорили, государева.

Игнатов вдруг встал со своего места. Нет, не встал — воздвигся, и сразу стал похож на затянутый в защитный френч двухметровый монумент:

— За языком следи, старший майор, думай, что гутаришь! Кончилось старое время и никогда не воротится! И соображай в другой раз вперёд того, чтоб брякнуть! КОГО с царями сравнил?!

"Это он что, на пропаганду монархизма намекает? Вот же влип! Причалили, швартуемся. Только сейчас объяснений-выяснений и не хватает… Совет тебе, товарищ попаданец, конечно, ценный дали: следи за языком, спалишься… раньше времени. Здешний народ ещё той закалки, революционной. За пропаганду монархизма могут и по законам военного времени, не посмотрят на чин. Тем более — липовый. А до ноябрьского выступления Сталина, "Пусть вдохновит вас мужественный образ наших великих предков", ещё дожить нужно… А, была не была! Терять-то нечего. А вот представление о единоначалии надо давать здесь и сейчас, а то и вправду спечешься, не успев ничего сделать".

— Отставить! — хлестко сказал Годунов. — Убеждения, партийная совесть и бдительность — это все очень правильно и очень нужно, особенно в военное время, но субординацию они не отменяют. Ни в коей мере, — помолчал, как будто бы ставя точку, сбавил тон: — Давай, Николай, раз и навсегда договоримся: не то время ты для агитации выбрал. И не надо меня за Советскую власть агитировать, я ещё в ту войну крепко-накрепко сагитирован. Да и цари, если подумать, — разные они были, не все такие, как Николашка. Вон, про Петра Первого сам товарищ Сталин распорядился кино снять, и про Александра Невского, немцев громившего, — тоже. А Сталин — он получше нас с тобой знает, что советскому народу во благо, а что — наоборот. И сам он для государства столько сделал, сколько ни один царь не сумел…

Уф-ф-ф, вроде, правильные слова подобрал: партсекретарь посмотрел с уважением.

— Дивись, какой языкатый! На слове и не поймать! — Игнатов взъерошил тёмно-русый чуб и вновь занял место у стола: — У нас в Тишанке был навродь тебя казачок: завси отбрехаться мог!

Гляди-ка, а секретарь-то, оказывается, из казаков? Как же он сумел до такой должности дорасти? Опять, выходит, брешут новомодные журналисты да историки, а следом за ними бездумно повторяет людская молва, что до войны на казачество одни гонения были, вдоль, поперек и сплошь? Видно, верно говорится: "Не всякому слуху верь".

— Ты до того, как в органы пришёл, кем был?

— Флотский… На подводной лодке служил.

— Вот оно как… И по каким морям плавал, по Чёрному или по Балтике?

— Кто плавал, а я ходил… На Чёрном море побывать не довелось. Не сложилось как-то, понимаешь…

— Слыхивал я про ваших. В двадцатом был у нас один морячок из Гельсингфорса, Васька… Как же его… О! Слесарёв, точно. Так он рассказывал, как подлодки от белофиннов уводили. Знаешь такого?

— Нет, что-то не припомню. Народу-то на флоте немало. А всё же, Николай, что ты пишешь-то?

— Да комиссарю потихоньку. Вот обращение к бойцам и жителям города настрочил, листовку "Враг у порога". Теперь вот — текст для немцев пытаюсь накалякать, ну, чтоб по радио попробовать передавать. Ты, часом, не знаешь, на какой волне их рации ловят?

— Не знаю. Но, полагаю, связисты разберутся… Дай-ка гляну…

Годунов, приблизив игнатовский блокнот к лампе, пробежал глазами по строчкам:

"Немецкие солдаты!

Гитлер требует от вас слепого подчинения, так как только слепота может привести к катастрофической гибели. Вы ослеплены болтовнёй партийных бонз НСДАП, прячущихся от фронта в глубоком тылу, но и перед смертью вам дают шнапс перед атакой.

Почти один миллион убитых и искалеченных Германия получила в первые дни вторжения в Россию. Если бы они не подчинялись слепо продавшей идеалы национального социализма клике Гитлера-Геринга-Геббельса, они были бы ещё в живых.

Если вы не слепые, то вы до войны не раз видели, что русские — не враги ваши, но ваши друзья. Зачем вы ищете здесь ваши могилы? Ваш дом, ваша семья ждет вас. Вы должны вернуться домой живыми и не искалеченными.

Существует только один выход из катастрофы, которую вам готовит Гитлер — возвращайтесь к своим семьям!"

— Угу, то, что надо. Но чего-то не хватает… Слушай, Николай, откуда, говоришь, транслировать станешь?

— С Радиодома, откуда ж ещё? Армейских-то станций в городе чёрт ма! На весь гарнизон хорошо, если с пяток осталось приличных. Да и те всё больше морзянкой телеграфят.

— Ага… А вот если на службу этой прозе жизни ещё и поэзию поставить, как думаешь? Немчура — она сентиментальная. А песенное слово крепче в мозг ложится, сам знаешь.

— Знаю. С хорошей песней и драться легче, и на походе подмога, и на привале веселье. Но что ты предлагаешь: для гансов песни сочинять, что ли? Так им Геббельс с подручными, небось, и без нас маршей насочиняли столько, что только маршируй, покуда ноги до жопы не сотрешь… Впрочем, есть у меня в комитете несколько пластинок Эрнста Буша, ещё от предшественников остались…

— Насочиняли — это да, — задумчиво протянул Годунов. — Ну, так репертуар фашистский известный, а мы им, опять-таки, напомним о "киндер", и о "муттер", и об ихних "фрау" в фатерлянде, которым кроме похоронок из-под Орла ожидать будет нечего!

— Тут хоть бы простую листовку с толком перевести, куда уж за стихи да песни браться! — возмутился Игнатов, хотя по всему было видно, что сама идея агитационной песни его вдохновила.

— Не боги горшки обжигают, Николай! Когда-то и я неплохо язык Тельмана и Энгельса знал… Попытаюсь фольклор перелицевать.

Годунов, конечно, не стал уточнять, что учил немецкий "за много лет тому вперёд", в школьном клубе интернациональной дружбы, переводя письма от сверстников из ГДР, ну и в мореходке осваивал в качестве второго иностранного: будущие морские офицеры главный упор делали на английский — "международный морской". А "фольклором" назвал выученную к торжественному вечеру, посвящённому юбилею Сталинградской победы, песню антифашистов из комитета "Свободная Германия":

Es dröhnt durch die Welt, ihr herrisches Geschrei. Auf ihren Spuren ist Brand und Tod. Es folgt ihren Horden die Sklaverei, und Galgen, Vernichtung und Tod. Mit Trug und Betrug, mit Meuchelmord und Blut, entehrten sie Deutschland vor aller Welt. Sie raubten und plünderten Hab und Gut, und jagten Millionen ins Feld…