Тыловики (СИ) - Геманов Олег Алексеевич - Страница 35

Внутри Котляков вяло спорит с Шипиловым. Младший лейтенант просит вынести из дома мертвого фрица, а Андрей степенно отвечает, что без моего приказания никуда ничего выносить, не намерен. Вхожу в комнату, разговоры моментально затихают.

— Вижу, немного перестарались? — стволом автомата показываю на неподвижно лежащего в центре комнаты немца.

Торопов виновато разводит руками, а Шипилов, наоборот, молодцевато выпячивает грудь. Отодвигаю в сторону «новейший образец вооружения» и сажусь на крышку сундука. Что-то ноги побаливают от всей этой беготни.

— Паша, через десять минут приведешь Степана в летнюю кухню. Обращайся с ним вежливо, без рукоприкладства. Это приказ.

Котляков кивает, срывается с места и неожиданно останавливается.

— Товарищ разведчик! Руки хозяину развязывать?

— В кухне развяжешь, — отвечаю я после непродолжительной паузы и машу рукой своим. — Пошли, разговор небольшой имеется.

Пока ждали когда приведут хозяина, подробно рассказал ребятам о том, что завтра произойдет в станице. И как нам необходимо действовать, чтобы исправить ситуацию. Парни моментально поняли всю серьёзность ситуации. Тут же включились в обсуждение моего предложения. Как водится, без споров не обошлось. Но быстро пришли к выводу, что, наши дальнейшие действия будут напрямую зависеть от того, как поведет себя Степан во время разговора.

За небольшим столом, напротив меня сидит казак, медленно трет ладонями онемевшие запястья и угрюмо смотрит в окно. Шипилов стоит за его спиной, а Толя, положив винтовку на колени, сидит на табурете возле входа. В кухне вкусно пахнет свежей стряпней, под потолком деловито жужжат мухи.

Ну, что же. Пора начинать. А то, долго так молча просидеть можно.

— Как вас по отчеству величать, уважаемый? — спрашиваю я и протягиваю хозяину раскрытый портсигар. — Угощайтесь.

Степан удивленно смотрит мне в лицо и отодвигает портсигар в сторону.

— Чужие не курю, — протяжно вздыхает он. — А отца моего Мироном звали.

— Как скажите, Степан Миронович, как скажите, — покладисто соглашаюсь я и наваливаюсь грудью на стол. — Раз курить не будете, то давайте сразу перейдем к делу.

Казак без страха смотрит на меня. Но вижу в его глазах какую-то тоскливую обреченность. Сначала не понимаю, откуда она взялась, а потом до меня доходит, что его жена и сын со связанными руками, сидят сейчас взаперти в собственном курене. Резко захлопываю портсигар и говорю спокойным тоном:

— Уходить нам надо. Причем быстро.

Степан Миронович вкидывает голову и безо всякой надежды произносит:

— Так и уходите. Никто вас не неволит. Шумни своим, да уходи.

— Я и уйду. А вот вы останетесь. А к утру придут немцы. Походят, посмотрят вокруг, — верчу портсигар в руках, периодически постукиваю им об столешницу. — Потом станичников на допросы потащат. Некоторым зубы повыбивают. Кого-то по злобе и прибьют.

Степан, затаив дыхание внимательно меня слушает. Мрачно посматривает по сторонам, но время от времени, едва заметно покачивает головой, явно соглашаясь с моими словами.

— Тебя вместе с семьёй немцы повесят на площади. Как пособников партизан. Потом пройдутся по станице, соберут по дворам человек пятьдесят. Баб, детей, стариков. Всех кто под руку попадется. И тоже расстреляют, — от чудовищной реальности описываемых событий у меня противно заныла голова. — А после этого пообедают, да и поедут дальше.

Казак, не мигая, долго смотрит мне в глаза. Потом упирает руки в колени и, хрипло сипит:

— Что же ты! Знал, наперед, чем дело закончится, а всё равно траву чужую быками потравил, — Степан Миронович протяжно вздыхает и говорит неожиданно жестким голосом. — Вижу, что не просто так разговор ты этот завел. Раз дело до смертоубийства довёл, то тогда знаешь и как его, порядком порешить.

Вроде и говорит Степан по-русски, все слова полностью понятны. Да вяжет он их в такие хитрые узлы, что мозги спекаются от усилий разобраться в его речи. Неожиданно понимаю, что первый раз в жизни слышу настоящий казацкий говор. Сейчас так уже никто не разговаривает. Ни в станицах, ни тем более в Ростове. Впрочем, это сейчас абсолютно не важно. Главное, что Степан спрашивает у меня, что будем делать дальше. Доверительно наклоняюсь к казаку и подробно объясняю план действий.

Степан Миронович Бакулин много повидал на своём веку. К своим пятидесяти годам научился разбираться в людях. Как говорится и сам не хотел, да жизнь заставила. Аккурат, в тринадцатом, исполнилось Степану двадцать один год. И пошел молодой казак под бабские причитания со станичного плаца на службу в 17-й Донской казачий Генерала Бакланова полк. Начало войны встретил в чине приказного. Колол австрийскую пехоту пиками, с лихим хэканьем, пластал надвое разодетых как павлины венгерских гусар.

За отчаянную храбрость получил Бакулин георгиевскую медаль. Дело шло ко второй, но с наградой пришлось повременить. Помешало ранение. Полгода казак провалялся на госпитальной койке, а когда вышел — сразу попал в стремительное наступление Брусиловского прорыва. За него повесили на гимнастерку Степана Георгиевский крест четвертой степени. Так бы и шло дело дальше, да случился непонятный Брестский мир. Полк погрузился в эшелоны и практически без остановок прибыл на Дон. Но недолго казак пробыл в родной станице. Чудовищная мясорубка гражданской войны закрутила Степана. Ушёл казак из своего куреня как старший урядник Донской Армии генерала Краснова, а вернулся — помощником командира эскадрона Первой Конной.

Степан Миронович Бакулин много повидал на своём веку. К своим пятидесяти годам крепко стоял на ногах и являлся самым уважаемым казаком в станице. Как говорится и сам не хотел, да жизнь заставила. Аккурат, в тринадцатом, исполнился Степану двадцать один год. И пошел молодой казак под бабские причитания со станичного плаца на службу в 17-й Донской казачий Генерала Бакланова полк. Начало войны встретил в чине приказного. Колол австрийскую пехоту пиками, с лихим хэканьем, пластал надвое разодетых как павлины венгерских гусар.

За отчаянную храбрость получил Бакулин георгиевскую медаль. Дело шло ко второй, но с наградой пришлось повременить. Помешало ранение. Полгода казак провалялся на госпитальной койке, а когда вышел — сразу попал в стремительное наступление Брусиловского прорыва. За него повесили на гимнастерку Степана Георгиевский крест четвертой степени. Так бы и шло дело дальше, да случился непонятный Брестский мир. Полк погрузился в эшелоны и практически без остановок прибыл на Дон. Но недолго казак пробыл в родной станице. Чудовищная мясорубка гражданской войны закрутила, завертела Степана в своей кровавой купели. Ушёл казак из своего куреня как старший урядник Донской Армии генерала Краснова, а вернулся — помощником командира эскадрона Первой Конной.

Вернулся, да не особо обрадовался. Обезлюдили станицы, побило на войнах казаков. На глазах порушился незыблемый уклад прежней жизни. Стиснул Степан зубы покрепче, закатал рукава и занялся восстановлением разрушенного хозяйства. Вскоре обженился, дети народились.

Только оправились станичники от военного лихолетья, зажили размеренной, степенной жизнь, как произошла коллективизация.

В общем, хлебнул лиха казак Бакулин на своём веку. На десять жизней другим хватило бы. Но не сломался Степан Миронович, не согнулся под жутким ветром перемен. Колхозное начальство его уважало, да и простые станичники часто, заходили к нему в курень посоветоваться по житейским вопросам. Уважительно называли по имени отчеству и слушали не перебивая.

До сегодняшнего дня Степан, вполне обоснованно считал, что никто его обвести вокруг пальца не может и что он видит любого человека насквозь. Когда после обеда, во двор зашел громадный, запыленный с ног до головы германец, и устало подошел к крыльцу, Степан сразу понял, что бугай туповат, как молодой телок, и к тому же до дрожи в коленках боится вышестоящего начальства. Хотя служака справный. Боевые ремни подогнаны точно по фигуре. Амуниция ладно приторочена к поясу. Да и с оружием обращается бережно, если не сказать с любовью. Бакулин невольно подумал, что с одного удара этого германца развалить до пояса не получится. Хотя если с левого плеча, наискось… И не забыть шашку перед рубкой заточить, старым дедовским способом. Вот тогда — да.