Дом Немилосердия (СИ) - Ив Анастейша - Страница 62

— Очень смешно! — всхлипываю я. — И что… никто не знал?

Знали, догадываюсь я внезапно — догадываюсь раньше, чем он успевает ответить. Та записка в бейджике у Касси. «У него здесь дочь»… Наверняка писал Илай. Так что же получается, рыжая-бесстыжая все знала и молчала? Ох, вернется с дежурства — убью на месте! Если сама не скончаюсь раньше от разрыва сердца…

— Тебе холодно? — Николас замечает, что меня трясет, стягивает с себя пиджак и набрасывает мне его на плечи. Сквозь рубашку я вижу длинный изогнутый шрам на его плече. — Боже мой, какая ты… Дай рассмотреть…

Я послушно встаю, закутываясь в его пиджак, и чувствую, как теплая волна бежит по телу и как медленно утихает дрожь. Потом опускаю руки и отступаю на шаг. Однако Николас подъезжает чуть ближе, поднимает руки и медленно проводит ладонями от моих плеч до кончиков пальцев, отчего мне становится еще теплее. У него удивительно теплые ладони. И удивительно теплые глаза.

— Кольцо? — Усмехнувшись, он задерживает мою ладонь в своей. — Илай Морено, так? Я прав?

— Прав… — говорю я тихо.

Николас пару секунд смотрит на мою ладонь, подносит ее ближе к лицу, словно пытаясь рассмотреть камень в оправе кольца, а потом еле заметно прикасается губами к моей коже.

— У тебя обязательно будет счастье, — говорит он, пока я тону в подступивших слезах и еще в мурашках по коже. — Большое человеческое счастье… Ну, чего ты плачешь, а? Объясни по-человечески, поплачем вместе!

Я запрокидываю голову и улыбаюсь. Улыбаюсь сквозь слезы, сквозь все эти темные века и пять лет мучительного горя. Потому что я понимаю: мы наконец пришли к финалу, и финал этот оплачен нами сполна. И пусть случатся еще битвы и кровь, взрывы и потери, но мы оба будем жить. Мы оба — потому что мы это заслужили. И теперь я буду вспоминать это без боли. Не буду мучить себя за то, чего не сделала и не сказала. Потому что Николас — он вот, передо мной. Его никто не отберет. Нам дали шанс. Не знаю, за какие это заслуги, но дали шанс.

И я его не упущу.

— Не верю я, что ты умеешь плакать, — отвечаю я беспечно, как могу. — Дай мне руку. Я соскучилась.

— Я тоже.

Я беру его за руку и веду в сторону окна. До рассвета осталось еще полчаса, а дождь все никак не кончится. Окно без подоконника, до самого пола, и я сажусь на пол и смотрю Николасу в глаза. Мне так непривычно смотреть на него сверху вниз. А он сидит и улыбается. Глаза в глаза, улыбка в улыбку.

Я так скучала…

— Ты видишь это? — начинаю я. — Весь этот город… Николас, прошло пять лет! Как я жила здесь, думая, что тебя нет…

— Я знаю, — говорит он. — Это было сложно. Нужно было сначала убедиться, что я останусь в живых, нужно было привыкнуть жить по-новому… — Он смотрит на меня сквозь пелену дождя. — Тара, в тот самый день…

— Я не ответила, — перебиваю я. — Я знаю.

Я не ответила. Я не сказала, что прощаю его, что могу простить его предательство и ложь. Тогда я думала, что этого достаточно, но пять лет все расставили по своим местам. И теперь я сижу, переплетя руки на его коленях, и смотрю ему в глаза. Война еще не кончена. А белый флаг уже напоготове.

— Николас, послушай, — начинаю я очень тихо. Его пиджак приятно греет плечи. — Все то, что ты сделал мне… Все то, что я сделала тебе. Скажи, я ведь разбила тебе сердце…

— То, чего нет, вряд ли можно разбить, — произносит он, глядя в сторону. — А если даже и есть, я не уверен, что ты, прицелившись, разбила бы его. Не такое уж оно заметное… это сердце.

— Огромное, Николас, — возражаю я порывисто. — Оно у тебя огромное. И очень, очень сильное.

— Хотелось бы.

Мы смотрим друг на друга сквозь пелену дождя. Время снова рассыпается на части, но на этот раз его предостаточно. Предостаточно, чтобы все исправить… и несколько минут до рассвета, отданных на то, чтобы все объяснить.

— Николас…

— Ну что?

— Я тебя прощаю.

Вот так вот просто. Вот так легко я объяснила то, что за все эти годы так и не смогла объяснить себе. Пелена спадает, и последние выстрелы затихают где-то далеко за горизонтом. Николас берет меня за руку и кладет мою ладонь себе на щеку. Я чувствую капли влаги на своей коже.

— Три слова, — говорит он, улыбаясь. — Три слова, ради которых стоило умирать.

Он смотрит на меня так, как может смотреть только он. Я вспоминаю все, что связывало нас. И лестницу, и разговоры на диване, и нашу бессмысленную вражду, и злость, и ярость, и попытки друг друга уничтожить. Все это кажется таким бессмысленным, как будто вселенная сжимается до размеров крохотной точки и как будто эта точка находится там, где соприкасаются наши руки. А настоящее — оно вот здесь. Все в той же точке. Все в тех же сердцах.

— Я люблю тебя. В настоящем времени.

Мы смотрим друг на друга, и внезапно сквозь наши сжатые ладони прорывается свет. Он везде — в наших глазах, в наших сердцах, на нашей коже, он струится сквозь наши переплетенные пальцы. Коммандер и титан, отец и дочь…

Мы сидим в тишине и ждем дождливого рассвета.

А я понимаю, что это и есть конец моей войны.