Особый слуга (СИ) - Дьяченко Наталья - Страница 20

Лишившись кавалеров, Полетт неожиданно для себя сдружилась с графом Медоедовым. Они были удобны друг другу — он не посягал на ее сердце, которое было прочно занято другим, она поддерживала его репутацию записного ловеласа. Граф и графиня встречались на балах, ходили на прогулки, наносили друг другу визиты вежливости и вместе ездили в оперу, которой Медоедов слыл большим знатоком.

Театр был полон. Дамы старались перещеголять друг друга роскошью и изяществом пошитых по последней моде нарядов, кавалеры были в бархатных фраках, в шелковых жилетах, многие — со сверкающими бриллиантами орденами на атласных лентах. В простых светлых платьях и непременном жемчуге, выйти без которого не позволяли приличия, прохаживались юные барышни, чья молодость была самым надежным из украшений. Полетт расположилась в ложе вместе с графом Серебряным. На старике свободно болтался синий фрак с фалдами ниже колен и округлыми передними полами, тощие, как у Кащея, ноги были обтянуты короткими панталонами и шелковыми чулками, парадные туфли с алыми каблуками сияли начищенными пряжками. При Медоедове были неизменная трость с серебряным набалдашником и слуховая трубка.

После первого акта граф и графиня раскланивались с общими знакомыми и обменивались впечатлениями:

— Как вам декорации и костюмы, граф?

— Великолепно! Эта алавастровая[2] белизна, подернутая тончайшими кружевами на фоне благородного тона бордоского вина…

— А ведущая актриса, мадмуазель Рено? По-моему, у нее замечательное меццо-сопрано.

— Belissimo[3]! Такая волнительная полнота. Не жалую я худосочных барышень, они начисто лишены страсти.

— А голос, понравился ли вам ее голос?

— Выше всяких похвал! Родинка в форме бабочки особенно завлекательна.

— Остроте вашего зрения можно лишь позавидовать. Я не разглядела у нее никакой родинки.

— Зачем разглядывать? Если позволите, я сей же час прижмусь к ней устами.

— Разве я вправе позволять или не позволять вам целовать мадемуазель Рено? Вам лучше спросить о том у нее.

— Вообще-то я говорил о вашей груди. Но насчет мадемуазель Рено вы подали чудесную идею, ее грудь тоже весьма неплоха.

— Однако вы шалун! Я хотела знать, как вам понравилась опера?

— К черту оперу, я слыхал ее сотню раз и не уловлю там ничего нового. Женская грудь — вот подлинное произведение искусства, в отличие от оперы ею можно наслаждаться бесконечно. В следующий раз не стану спрашивать дозволения, а просто сделаю. Будет, чем похвалиться перед внукам.

— Вы так убеждены, что их это заинтригует?

— Я сказал перед внуками? Вы, несомненно, правы, графиня, этих балбесов уже ничем не удивить. Конечно же, я имел ввиду правнуков. Позвольте отлучиться на минуточку? Схожу за кулисы, спрошу у мадмуазель Рено, быть может, в отличие от вас она не против поцелуев?

— Граф, постойте, куда же вы? Вот-вот пригласят на второй акт! Граф, вы позабыли свою слуховую трубку!

Однако, чем больше графиня окуналась в великолепие светской жизни, тем сильнее в ней разочаровывалась. Ей нечего было искать в пышных гостиных — она не нуждалась в высоких покровителях, не жаждала значительных друзей, не интересовалась чужим богатством. Ее утомляли бесконечные пересуды: кто как одет, кто с кем танцевал и что бы это значило. Когда же Полетт пыталась говорить о том, что волновало ее саму, графиню вежливо выслушивали, а затем столь же вежливо отметали в сторону. Искренность в свете была не в чести.

— Вы слыхали, Мари, княжна Разинкова сошлась с гвардейцем из Преображенского полка?

— Нет, Катрин, не слыхала еще. И как далеко у них зашло?

— Княжну спешно выдали замуж за дальнего родственника и отправили за границу лечиться. Верно, вернется с ребенком. А вы как рассудите, графиня?

Разговор происходил в гостиной дома Милорадовых, обставленной богато и с большим вкусом. В нем участвовали хозяйка дома Катрин Милорадова, бывшая фрейлина императрицы, до сих пор в силу привычки прекрасно осведомленная о делах двора, затем Мари Бородина, супруга президента Академии художеств, археолога и историка Якоба Карловича Бородина, постоянно находившегося в разъездах, и волю случая — Полетт, заехавшая с визитом.

— Отчего бы ей не вернуться с ребенком, коли она замужем? — спокойно ответствовала графиня. Она не имела чести знать ни княжну Разинкову, ни тем паче безымянного гвардейца Преображенского полка, бывших героями обсуждаемой драмы.

— Вот в этом-то и соль, замужем она всего ничего, и коли ребенок появится на свет прежде срока, всем станет ясно, кто его отец.

Мари Бородина в этом сезоне вывозила в свет вторую дочь, что давало ей все основания почитать себя дамой опытной и умудренной в житейских вопросах и делиться свою премудростью с окружающими, независимо от их на то желания.

— Я полагаю, отец ребенка законный супруг.

— Не будьте так наивны, Полетт! Ужели эта загадка нисколько не занимает ваше воображение?

— Боюсь, что нет.

— Чем же вы развлекаетесь тогда?

— Занимаюсь переустройством имения. Меня не было в столице тринадцать лет, многое поменялось с тех пор. Пользуясь случаем, хотела бы просить свести меня с архитектором, который планировал вашу оранжерею. Моя чрезмерно велика, зимой ее сложно будет обогреть. Управляющий подал идею переделать ее под теплицу, это позволило бы значительно уменьшить расход дров.

— Вы изволите шутить, графиня? Ужели вас волнуют столь низменные материи? Цветы — просто чудесно, но уход за этими хрупкими созданиями — забота моего садовника. Как вы говорите, звали того гвардейца, Аннет?

Полетт жила двумя жизнями: одной блистательной, светской, напоказ, другой — сокрытой от досужих глаз, тихой, домашней. Первая была данью обществу, вторая — жизнью сердца. В перерывах между светскими развлечениями графиня полюбила сидеть в кабинете своего нового управляющего. Она говорила Северину, будто хочет вникнуть в особенности руководства имением, но подлинной причиной было желание находиться с ним рядом, дышать одним воздухом на двоих, касаться предметов, хранящих тепло его рук. Полетт смотрела, как Северин склоняется над бухгалтерскими документами или разговаривает с прислугой, как подрагивает перо в его руке, когда он выводит на бумаге ровные ряды цифр. Она знала, что он хмурится в минуты задумчивости, и каждый раз боролась с желанием стереть морщинку с его лба поцелуем. Она приказала обставить кабинет новой мебелью, установить наполненную горячими углями жаровню для обогрева, а на стены заказала копии полотен Микеланджело и Тинторетто, чьих героев Северин ей напоминал.

Для своих визитов Полетт выбирала тонкие платья из муслина с открытыми руками и плечами, подчеркивающие ее женственность, просила Аннету сооружать затейливые прически. Она всячески старалась привлечь внимание Северина: то становилась у него за спиной, будто ненароком касаясь грудью плеча, то снимала несуществующие пылинки с его сюртука. Засыпая, графиня твердила его имя вместо молитвы и просыпалась с его именем на устах, а между этим были жаркие тайные сны — ах, если бы только сны и реальность поменялись местами, она стала бы счастливейшей женщиной на земле. Увы, Северин будто не замечал ее кокетства, в обращении с нею был неизменно тактичен и вежлив, но и только. И это сводило Полетт с ума. В своей вежливости Северин казался ей более жестоким, чем его бывший хозяин — тот хотя бы откровенно ее желал.

Вращаясь среди светского общества, она не могла не столкнуться с князем Антоном. Это случилось на одном из балов. Приглашенная на котильон своим неизменным поклонником Пьеро Поцелуевым, после перехода графиня оказалась vis-a-vis[4] князя. Он ничуть не изменился с их последней встречи: был также надменно-изыскан, также красив и, пожалуй, даже сильнее прежнего походил на Мефистофеля. Полетт положила левую руку с зажатым в ней веером поверх его руки в белой перчатке, стараясь встать так далеко, как только было возможно. Князь насмешливо вскинул бровь:

— Боишься?

Вместо того, чтобы взять Полетт за другую руку, он обхватил ее за талию, притянул к себе и закружил. Полетт не поддержала его развязный тон, вбивая между ними официальное «вы», как в старину разделяли мечом спящих на одном ложе.