Последний довод главковерха (СИ) - Перестукин Виктор Леонидович - Страница 13

— Доставайте лист бумаги, и я ознакомлю Вас с полученными разведданными.

Пока майор, сопя от усердия, рисовал под моим руководством карту, а потом наносил на нее наши и немецкие части, недалеко от штабной телеги дважды прогулялась Зинаида Андреевна. Дамочке не терпится поговорить со мной, и разговор обещает быть интересным, думал я, указывая майору пальцем на плане месторасположение очередной батареи немецких гаубиц.

— Вот здесь штаб нашей дивизии, с соответствующими службами, готовятся к ночному отступлению.

Надо будет отогнать телегу на отшиб, чтобы никто не помешал нам, объяснение предстоит бурное.

— А этот мост охраняют наши зенитки, две семидесяти шести миллиметровые, и три тридцати семи. Все, на этом пока закруглимся, завтра с утра скорректируем карту согласно новым данным, и тогда же окончательно решим, что и куда. А сейчас, пожалуйста, попросите бойцов перекатить мою повозку в сторону, к тем кустам. Мне здесь не уютно, а лошадь уже выпрягли, телега не тяжелая, парни справятся без труда. Вот, так, хорошо, всем спасибо, все свободны!

Зинаида Андреевна взяла изрядную паузу, и нашла на меня время, когда уже почти стемнело.

— Как Вы тут, Авангард, выздоравливаете потихоньку?

Начинает издалека, светский разговор, что ж, поддержим.

— Гораздо лучше, Зинаида Андреевна, у вас, наших женщин, легкие руки, перепеленали так, что на мне теперь как на собаке все зарастает и заживает, тьфу, как говорится, чтоб не сглазить!

— Это хорошо, приятно знать, что наши заботы не пропали даром.

Мягкая ладошка легла мне на голову, сжимаясь в твердый кулачок, попыталась вцепиться в коротко стриженые волосы, и, не преуспев в этом, жестко сжала оттопыренное ухо.

— Ну и мерзкий же Вы подлец, Авангард, — наклонившись к самому терзаемому уху, дрожащим от обиды шепотом охарактеризовала меня оскорбленная женщина, — что же теперь мне, даже под кустик присесть нельзя, так и будете за мной подглядывать, подлый Вы мерзавец?!

Накрываю ее ручку своей лапищей и осторожно, стараясь не оторвать собственное ухо, отвожу в сторону.

— Зинаида Андреевна, что за детские обвинения, я Вам что, школьник начальных классов, подглядывать за Вами?

— Скажите еще, что это не вы хохотали, когда я упала в лесу!

— Это получилось случайно…

— Случайно! — Вскрикивает возмущенно, прикрывает рот ладошкой и воровато оглядывается на готовящихся ко сну бойцов у недалеких костров.

— Разумеется, случайно, стал бы я нарочно за Вами следить! Я наблюдал за лейтенантом, когда он так странно заманеврировал к лесу, Вы же знаете, что полковник, его боевой друг, так и пропал?

— Ну…

— Вот я и подумал, вдруг лейтенант тоже решил дезертировать, забиться в чащу и отстать от полка проще простого. А тут Вы…

— И Вы решили развлечься, от скуки?!

Это она точно заметила, попробуй целыми днями валяться в повозке, никаких тебе развлечений, кроме визуальных, волком взвоешь, и это разговор я поддерживаю, чтобы немного развеяться. А он становится все более забавным, только бы не расхохотаться в неподходящий момент.

— Нет, ну что Вы, просто у Вас такие необыкновенные глаза!

— Причем тут мои глаза…, — несколько теряется Зинаида Андреевна.

— Не просто глаза, а восхитительные, волшебные глаза неописуемой и невозможной красоты, заглянув в которые навсегда забываешь о прошлом, будущем, о далеких странах и фантастических мирах, о том, кто ты, зачем и почему. — Я немного запутываюсь в комплименте, но сразу поправляюсь. — И сами Вы, Зинаида Андреевна, как загадочный изумруд, томно сверкающий в платиновой оправе, такая драгоценность, сама в себе, обладать которой…

— Я не поняла, зачем Вы мне все это говорите? — Зинаида Андреевна совершенно сбита с толку, и пытается нащупать привычную почву под ногами, — Вы что, влюблены в меня?

О, да, любовь-морковь!

— Конечно, как можно не влюбиться в такую женщину, как Вы, Зинаида Андреевна, не просто красивую, просто красивых много, но милую и очаровательную, обаяние которой…

— Но Вы же знаете, что я замужем, у меня сын, Миша, вы же его видели…

— Да причем вообще тут замужем-незамужем, вон и Карамзин сказал, «законы осуждают предмет моей любви», — вовремя вспомнил я Гоголя. — Мы удалимся под сень струй!

— Каких еще струй…

— Голубых, искрящихся пузырьками, как шампанское в бокалах!

— Что-то Вы уже совсем, Авангард, заговорились, несете полную чушь, а я, как последняя дура, уши развесила, — встряхивается Зинаида Андреевна, — пойду я, мои меня потеряли, наверно.

Топчется у телеги, вздыхая и поглядывая на меня.

— И спать давно пора, замотались сегодня, столько отмахать, хоть и не на своих двоих, на телеге, но все равно…

И не ругаться вовсе приходила ты ко мне, Зинаида Андреевна, а хотела того же, что и днем от лейтенанта, раз тогда с ним не получилось. Понял я это сразу, только что может дать страждущей физической любви женщине настолько израненный организм, как у меня, проверять не хотелось. Но надо.

— Зина…

— Что? — Откликается поспешно.

— Спи здесь, куда ты пойдешь, там у них тесно, приткнуться негде, а здесь я один на трехспальной телеге.

— Нет, ну что ты, как можно. — Опираясь руками на край, и выискивая, как проще взобраться.

— Колено сюда поставь, и переваливайся, вот и чудненько. Переверни меня на левый бок, только аккуратней, ы-ы-ы…

Какого хрена я вообще делаю, нашелся герой-любовник, пусть бы валила в свой угол.

— Больно?

— Терпимо. Подложи подушек под спину, чтобы не завалился дальше. Все, теперь снимай все с себя и лезь под одеяло.

Зина с преувеличенным спокойствием начала было стягивать блузку, как вдруг съежилась сидя и отвернула голову.

— Смотрят! Бойцы встали и смотрят сюда!

— Да наплевать, ты завтра уедешь и не увидишь никого из них никогда. Все, не боком, на спину ложись.

— Но как, ты же не сможешь… только не рукой!

— Только рукой, больше нечем. Не дергайся, лежи спокойно, мне в плечо отдает болью.

— У тебя же эта рука ранена.

— Ничего, пальцы двигаются, кисть работает, нормально все.

— Какие сегодня звезды крупные и яркие! — Зинуля прижималась щечкой к моим губам, глубоко дыша, вздыхая, а иногда вздрагивая, когда мои совсем не музыкальные пальцы задевали особо нежную струну ее женской сущности. — Закроешь глаза, с той стороны гремит, как будто гроза, а посмотришь в небо, и словно сразу ты в далеких странах и фантастических мир… ах!

— Правда, хорошо? — Вытираю мокрую руку о нежную грудь.

— Мне — да! А как с тобой, Авик, я бедром чувствую, как тебе хочется.

— А не надо бедром, почувствуй рукой. — Более интересные способы я не предлагаю, вряд ли Зиночка настолько образована в вопросах любви, а обидится, ничего не получу.

— Хи-хи-хи, — тихо рассмеялась Зинуля, — никогда не доила корову!

— Ни… чего… это не долго… я и так на грани…

— О, боже! И куда теперь все это?

— Ерунда, оботри ладошку о матрас в том углу, до утра семь раз высохнет.

— Тут не только ладошка…

— Так найди тряпку, вон подушку возьми, их здесь не считано.

Я блаженно откидываю голову, как же хорошо лежать на боку после стольких дней на животе, как я раньше не догадался время от времени менять позу.

— Слушай, ты же все знаешь, а я давно хотела спросить, что с моим мужем. Он полковник и командовал дивизией. Командует, я хотела сказать.

— Нет, точно ничего не скажу, но уверен, что все с ним хорошо, здесь же не было больших окружений, с полковником и комдивом ничего не случится. А Евгений Петрович и Глафира Николаевна, они родители мужа?

— Да.

— Из дворян?

— Да, но потом Евгений Петрович в Красной Армии воевал, в Гражданскую.

— А сама ты из крестьян? Что твои родители?

— Нет, не крестьяне, мама служила на станции, а папа рабочий.

Оно и видно аристократку в первом поколении, старики, как потомственные дворяне, ведут себя со спокойным достоинством, а эта пыжится и оттопыривает губу при каждом удобном случае, стараясь показать, что она выбилась из грязи. Да плевать, сегодня мы помогли друг другу расслабиться, а завтра разбежимся и не вспомним, не такой уж Зиночка драгоценный изумруд, если честно, внешне все при ней, но характер в женщине в разы важнее.