Два письма (СИ) - Гордон-Off Юлия - Страница 27

Вообще, временами казалось, что все вокруг как на сцене очень плохого самодеятельного спектакля. И вот-вот кто-нибудь этот фарс прекратит и все начнут готовиться к войне. Но в то же время умом я прекрасно понимаю, что если бы на меня не давил Сосед, я бы так же ходила и смеялась, и меня бы не коробило, как самозабвенно две тётки сцепились на рынке из-за двух копеек. Так, что вся, дрожа внутри из-за разрывающего меня напряжения, я нарядилась в своё выпускное платье такое праздничное, нелепо игривое и жёлтое. Как я в него влюбилась, ещё только когда ткань купили, даже раз поймала на месте преступления Верочку, которая залезла в шкаф и тихонечко пальчиками гладила ткань. А сейчас смотрю и все радостные чувства куда-то словно отодвинулись, поблекли.

Выпускной, которого так все ждали, на самом деле оставил какое-то непонятное чувство. Наверно половина уже в мыслях далеко, другие в растерянности, от осознания, что такой глобальный период в бОльшую половину прожитой жизни закончился и надо куда-то идти. Множество слов и дурацких обещаний и ещё более глупых идей. Наверно самое приятное оказалось то, что потанцевали под принесённый граммофон. Кто-то даже попробовал танго изобразить, но танцевать его никто толком не умел, и лучше всех получилось у директора с Рувимовной. Я танцевала со всеми мальчишками, у нас ведь мальчишек после седьмого класса стало больше, чем девочек. Во многих семьях до сих пор считается, что девочке учиться не нужно, её дело кухня и дети, а для этого и семи классов много. В какой-то момент поймала весёлую волну и продержалась на ней почти до конца, когда ночью пошли гулять по нашему острову, смотреть разведённые мосты в белёсой пелене белой ночи.

У сфинксов перед Академией художеств Мишка — придурок опять полез целоваться, мальчишки ещё и выпили вина, дескать, взрослые, пришлось отбиваться. Настроение испортил! Гад такой!

Утром проснулась проспав всего два часа, приготовила папке яичницу и сидела смотрела, как он её ест, такой серьёзный и обстоятельный, такой родной и любимый… После спать уже не легла. Я знала, что налёт на Ленинград вроде отбили, а выступления Молотова в двенадцать часов ещё не было, делать было совершенно нечего. По просьбе соседки сходила за хлебом и нам купила полбуханки. В очереди в булочной женщины перешёптывались, но ничего отличающегося от обычного не было. Переоделась в своё простое платье, взяла паспорт, аттестат, справки к значку "Ворошиловский стрелок" и об окончании радио курсов и пошла в военкомат, они же военные, должны уже знать, а если спросят скажу, что мне на радиокурсах сказали сразу по окончании школы прийти, вот я и пришла…

В военкомате суета, хлопающие двери, плавающий по коридору табачный дым, от которого запершило в горле. Вообще, сегодня воскресенье и должен быть один дежурный наряд, а тут такая суета, хотя, народа не слишком много, просто много тревожных судорожных движений и команд. Не знаю, это связано с началом войны или всегда так, я же раньше здесь никогда не бывала, это мальчишки наши приписку проходили. Во дворе перед входом политрук со звездой на рукаве ругается и строит в две шеренги группу гражданских мальчишек. Они с растерянными глазами, со своими котомками и чемоданами бестолково толкутся, как телята. Из каких-то фраз понимаю, что у них сегодня официально запланированная отправка и ни слова о войне, а обычные шепотки, куда их отправят, в какие войска и где лучше всего. Пошла на второй этаж, куда меня направил задёрганный дежурный с одним кубиком в петлицах.

В кабинете, куда через час с лишним я сумела попасть, сидел в облаках сизого табачного дыма капитан с синими кавалерийскими петлицами. Не поднимая головы, взял мои документы, вчитавшись, снял трубку, попросил его с кем-то соединить, продиктовал мою фамилию добавив "флотский радист", после чего положил трубку, отодвинул мои документы и начал читать что-то из картонной папки. Я как вошла, так и стояла, как истукан или идол на языческом капище. За всё время капитан на меня так ни разу не взглянул и не сказал ни одного слова. Классно у них тут…

После короткого стука в дверь просунулся сержант, судя по треугольникам в петлицах, и протянул тоненькую папочку, где на верхнем документе просчитала свою фамилию. Кроме него оказались заполненные мной при приёме на радиокурсы анкета, автобиография, и ещё какая-то бумажка. И только капитан кажется собрался, обратить на меня внимание, как дверь без стука распахнулась, и кто-то в неё крикнул:

— Там Сталин по радио выступает!..

И я вместе с капитаном, не забывшим за собой закрыть дверь на ключ, побежала на лестницу и на улицу, где под репродуктором тихо шелестела толпа, в которую из чётного раструба падали спокойные напряжённые слова выступления Сталина, законченное каноническим: "…Наше дело правое! Победа будет за нами!". В толпе и после окончания речи Сталина никто не решался говорить в голос, только тихие шепотки на все лады перекликались скользя по толпе: "Война… Война! Война-а-а…"

Я постаралась не выпускать из поля зрения закурившего в стороне с двумя переговаривающимися командирами капитана. В пол-уха слушая, что Сосед возбуждённо мне гудит, что выступать должен был Молотов, а Сталин впервые выступил уже в июле. А если выступил Сталин, то значит либо наше письмо сработало, либо это другой мир, или ещё кто-то из его времени к нам прорвался… Но меня это как-то совершенно не занимало, меня как и почти всех здесь, оглоушило известие о войне, хоть я знала и была вроде бы готова, но одно дело просто умозрительно знать, а другое — это грубая реальность… Наконец капитан докурил, и я пристроилась за ним следом. У кабинета он уставился на меня:

— А вам то, что нужно? — Я просто онемела от неожиданности и растерянности.

— Вы моими документами занимались, когда нас позвали слушать товарища Сталина…

— А… Да! Извините! Я вас не успел рассмотреть. Проходите. — "Ещё бы, ты и глаза ни разу не поднял…" — подумала как-то отстранённо.

Дальше вдруг всё как-то очень быстро закрутилось. На вопрос, почему я пришла, выдала свою заготовку, и больше вопросов не возникло. Тут же мне была выписана повестка, вручено командировочное предписание, на которые мне нужно в приёмной комиссара сходить и поставить печать. Повестку принести ему обратно для подшивания в личное дело. Когда я принесла повестку, он вписал что-то в свои бумажки, вернул мне командировочное и приказал ждать в зале. А когда вызовут команду шестнадцать — девяносто, выходить с вызванными строиться. После чего встал, оправил на круглом животике гимнастёрку и с пафосом произнес, пожимая мне руку:

— Поздравляю Вас! Вы призваны на действительную военную службу в вооружённые силы Советского Союза!

Я в состоянии близком к обморочному вышла из кабинета. То есть я собиралась идти служить, но это как-то в моём понимании был процесс неспешный, как рост цветка, который растёт себе и растёт и через какое-то время распускается цветком, но не так же вот сразу! Об этом и прочим разным темам я сидела и думала в небольшом зале или классе, где ожидают отправки команды до сбора состава. Долго мне думать не пришлось, я только начала осознавать свершившееся, как выкрикнули нашу команду. На всякий случай я глянула на листок своего командировочного, да, номер мой, вон в углу написан. Встаю, поправляю платье и иду строиться…

Перед входом два моряка пытаются сгуртовать нашу команду из полутора десятков таких же мальчишек, как я видела с утра, когда только пришла. В эту толкающуюся толпу я не полезла, а встала рядом. Выскочивший флотский командир в чёрной фуражке с крыльца пересчитал, и умчался обратно. Наконец двухшереножный строй образовался, и я встала с краю на левом фланге. Выскочивший встрёпанный командир бросил:

— Надо перекличку проводить, там и разберёмся кого не хватает. Давай! Старшина!

— Равняйсь! Смирна-а-а! — Зычно скомандовал чуть хриплым гулким голосом старшина. И начал перекличку. Назвали и меня и после моего звонкого "Здесь!" наступила нереальная тишина. Кажется, если бы сейчас здесь граната взорвалась реакция была бы слабее, чем выяснение очевидного, что в их чисто мальчиковый междусобойчик просочилась такая гнусная и коварная я. Первым очухался старшина — А ты… вы здесь как?