Ангел-мститель (СИ) - Буря Ирина - Страница 141

Я, конечно, и с себя определенную долю вины не снимаю — ведь знала же, что ни в коем случае нельзя Тошу один на один с отдельными коллегами оставлять. С особо самоуверенными, а в последнее время — так и вообще почившими на лаврах. И, похоже, решившими на досуге мемуарами заняться — в устной форме — Маринина рукопись, готовящаяся к изданию, наверно, покоя не дает. Уж он-то точно Тошу каждый день прессует примерами из своей обширной практики! Где уж тут замечать, что вокруг творится — обоим.

И в гости к ним напрашиваться — не решение. Если я попытаюсь с Тошей где-нибудь уединиться, чтобы тщательно промытые мозги его встряхнуть, Галя сразу догадается, зачем он мне понадобился. Не хватало мне еще окончательно смутить ее в и так уже неловкой ситуации. Я же — не ангел, чтобы пренебрежительно переступать через человеческие чувства на пути к своей цели.

И наставника этого к порядку призвать нет никакой возможности. Для начала мне просто нечем доказать, что он взялся из Тоши образцового ангела лепить в ущерб всем, с таким трудом привитым мной, человеческим качествам. А попроси я его прямо, чтобы он тому велел объясниться, наконец, с Галей начистоту — месяц насмехаться будет над «неистребимым женским стремлением превратить жизнь в мексиканский сериал». Не поможет даже напоминание о том, что снимают эти сериалы мужчины — предусмотрительно создавая повод за поводом поиздеваться над женской недалекостью.

Я уже почти решилась посетить офис — накопились, мол, вопросы, требующие одновременного обсуждения с Сан Санычем и Франсуа — как случилось событие, решительно отодвинувшее все мои страдания уязвленного человеческого самолюбия на очень далекий план.

Как-то вечером (как сейчас помню, понедельник это был, тридцать первое августа — я еще целый день с грустью думала, что вот и лето кончилось) мой ангел обронил — между делом и с кривой ухмылкой — что после длительного прикармливания Марина, по-видимому, открыла сезон охоты на издательских мошенников. Я вся обратилась вслух.

И напрасно. Оказалось, что больше ему добавить нечего. Он до нее, понимаете ли, не дозвонился. А до меня по десять раз в день дозваниваться получается? Это уже просто какое-то преступное пренебрежение интересами общего дела — к которому его привлекли, между прочим, после его собственных, столь настоятельных требований!

Я схватилась за телефон. Сейчас мы посмотрим, как это она трубку не берет — это Марина-то! Он зевнул и пробормотал что-то о необычной усталости. От чего, интересно — от того, что на педали ногами нажимал или на кнопки, Маринин номер набирая? Или Тоше на извилины, вбивая в них очередной афоризм бывалого хранителя? Ой, а что это она, в самом деле, не отвечает?

Я с удивлением посмотрела на экран телефона — тот ли номер высветился. Мой ангел рассматривал меня с большим интересом, склонив голову к плечу и без особого успеха пытаясь скрыть насмешку в глазах. Ах, так? Сейчас я ему покажу, что было бы желание что-то сделать, а уж способы найдутся!

Трубку домашнего Марининого телефона снял ее отец. И не успела я спросить, когда она должна вернуться, как на меня обрушился поток едва связанных между собой слов. По-моему, даже вообще не связанных — по крайней мере, у меня в голове они никак в единое целое не укладывались. Поэтому, услышав сигнал отбоя, я просто тупо повторила их моему ангелу — в надежде, что при пересказе они хоть в каком-то порядке сами выстроятся.

— Марина в больнице. Попала в аварию. Утром. С ней мать. Отец дома. У него перелом. Ждет новостей. Врачи пока молчат.

Мой ангел закрыл глаза и какое-то время сидел совершенно неподвижно и молча. Когда он их вновь открыл, мне стало не по себе. Такого бешенства я у него на лице не видела с того момента, когда ему пришлось меня на такси догонять после того, как я его к Марине приревновала. О Господи, Марина…

— Поехали, — отрывисто бросил он. — Ты узнала, где она?

Я молча кивнула.

— Хотя подожди… — Он глянул на часы. — Уже поздно — может, дома останешься? Я тебе сразу же позвоню.

— Нет! — завопила я, сорвавшись с места и кинувшись к выходу из кухни. Да кто же тут стул так по-дурацки поставил?

Он поймал меня в полете — мгновенно оказавшись рядом, подхватив меня в последний момент под руку и отшвырнув ногой в сторону злополучный стул. Затем он развернул меня лицом к себе, взял за плечи и чуть наклонился, пристально всматриваясь мне в глаза.

— Спокойно, — медленно и раздельно проговорил он. — Сейчас — спокойно. Сейчас мы едем в больницу, там все узнаем, и все будет хорошо. Это я тебе обещаю. — На последних словах сдержанность его дала трещины, через которые с отчетливым шипением прорвалось печально знакомое мне рычание.

Как только мы спустились на улицу, он вдруг остановился прямо на крыльце подъезда.

— Подожди здесь, — сказал он, все также откусывая слова, — я сейчас машину разверну.

Я чуть было не возмутилась — с каких это пор машину со мной внутри нельзя разворачивать? Не настолько я уж и поправилась, чтобы неподъемным грузом оказаться! Но возмущение благоразумно отказалось выходить наружу. Когда у него вот так ноздри начинают раздуваться, лучше красную боевую тряпку из кармана не вытаскивать. Для сохранности. А то нечем размахивать будет, когда он опять в свою благодушную невозмутимость погрузится.

Он уже решительно направлялся к машине, даже не оглянувшись, чтобы убедиться, осталась я на месте или нет. Я решила и этот факт оставить без ответа — в конце концов, сейчас время важнее выяснения, с какой это стати он ни с того ни с сего опять раскомандовался. Вот пусть только с Мариной все обойдется, потом… Господи, честное слово, я и потом ни словечком не упрекну твоего посланника — только сделай так, чтобы у Марины все хорошо закончилось!

Вот и его сдержанность, похоже, оказалась простым фасадом — а внутри, как и у меня, все в тугой узел скручивалось. Машину он разворачивал такими рывками, что постоянно мимо подъезда промахивался — раза три туда-сюда катался, резко тормозя. Наконец, попал — и, перегнувшись через пассажирское сиденье, молча открыл мне дверцу машины.

Когда я умостилась рядом с ним, он, видно, уже понял, что — прежде чем отправляться в путь — нужно взять себя в руки.

— Сейчас, еще минуту, — бросил он мне, вновь закрыв глаза и вцепившись обеими руками в руль.

Я молчала, чтобы дать ему время успокоиться — а то в таком состоянии на дорогу выезжать… Вспомнив его переходы в невидимость на самой заре нашего общения, я принялась мысленно считать. Обычно он назад ко мне на двадцатом счете возвращался…

На сей раз он очнулся, когда я в уме уже за сотню перевалила.

— Нет, они меня таки доведут, — поворачивая ключ зажигания, тихо пробормотал он. С такой яростью, что я чуть было не предложила ему сделать еще одну попытку прийти в себя.

Но мы уже тронулись с места. До самой больницы я сидела тихо, как мышка — лишь бы он от дороги не отвлекался.

И потом — меня всегда больше устраивало, когда он кричит. Уж куда больше, чем это его недавнее самовлюбленное… самодовольство, которое уже заставило меня усомниться, что он вообще хоть что-то вокруг себя замечает. Но когда в нем кипело нечто такое… Кипело — и, разумеется, требовало выхода. Желательно в виде люка в крыше. Чтобы со всего размаха обрушиться оттуда на опрометчиво пожелавшего глянуть через этот люк на звезды.

Вот в такие моменты я однозначно понимала, что любопытство нужно держать в узде. Или соорудить сначала надежные строительные леса — чтобы было по чему, дернув за ручку, вовремя в сторону метнуться. И наблюдать за стихией с безопасного расстояния.

Когда мы подъехали к больнице, я робко заметила: — Светке нужно позвонить.

— Нечего ей, на ночь глядя, с дачи ехать, — решительно покачал головой он. — Завтра позвоним. Пусть хоть она до утра не волнуется.

В холле он сразу же направился к справочному окошку. Выяснив, что Марина находится на первом этаже, в реанимационном отделении, он молча кивнул и отвернулся, выискивая глазами выход из холла в коридор.