Самолётиха (СИ) - Гордон-Off Юлия - Страница 35

  Очень запомнился первый раз, когда перед вылетом мне было сказано, что по команде я должна в воздухе выключить зажигание, то есть остановить мотор. Вообще, это упражнение на планирование нужно делать без предупреждения, но у нас я сижу спереди и выключатель у меня, вот и пришлось делать иначе. Я честно сказать, ждала, что это случится сразу после взлёта, но Данилов не кричал, а я летала и уже почти забыла, когда в пилотажной зоне наверно в самой дальней от аэродрома части он дал команду глушить мотор. Выключила и настала жуткая тишина. То есть не тишина, а свист и скрип расчалок, фюзеляжа, распорок и других частей самолёта. Винт встал, и самолёт немного клюнул носом. Не давая панике меня захлестнуть, я сориентировалась по отношению к полосе, прикинула, что выйду с двумя поворотами, и стала планировать. Без мотора почти все манипуляции с органами управления стали немного другими, ближе к концу стало казаться, что высоты не хватит, и я испугалась, но тянула к полосе, стараясь максимально использовать хвалёную летучесть У-двасика. В результате перелетела посадочное "Т" метров на двести, за что выслушала потом порицание инструктора. А вот за то, что мы спланировали и без мотора пролетели больше десяти километров, я ещё больше полюбила моего Бобика, хотя Данилов всё-таки мастер, и наверняка всё учёл, в том числе и имеющуюся у меня высоту. Потом ещё раз пять я сажала Бобика с выключенным мотором. С планированием у Поликарповского биплана было всё прекрасно, а я научилась при планировании не только сберегать высоту, но и снижаться резко, если нужно и садится там, где требуется. Кстати имена к самолётам прилипли намертво, и если на Бобике имя было написано, то Филю тоже стали звать по имени, хоть нигде и не отражённому...

  В какой момент я вдруг почувствовала, что лечу, словно в детстве играли, когда бегали расставив руки и представляли себя то самолётами, то птицами, но наши раскинутые руки были крыльями и мы летели куда и как хотелось нам. То есть я словно раскинула руки и лечу куда не нужно, кренюсь, поворачиваю, а сама любуюсь красотой открывающихся с высоты видов и меня ни на секунду не отвлекают от этого движения, которые делают мои руки и ноги, всё они делают как надо, а я просто лечу! Такое восхитительное ощущение, словно я даже дышать стала глубже, а выполнение задания превратилось в такую простую вещь, что я чуть не рассмеялась...

  Для поворота мне уже не нужно было сосредоточенно выверять насколько мне повернуть педали и отклонить ручкой элероны, я просто хотела повернуть и выбирала только то, насколько резко я это хочу сделать. Вот после этого я впервые в полёте достала карту и стала по ней прямо тут же сверять карту с тем, что я вижу под крылом. Когда сели, едва удержалась от того, чтобы после доклада не поцеловать Данилова, как тогда Малюгу. А каким наслаждением стало в этом новом состоянии выполнение фигур пилотажа! Это же просто не объяснить и не описать... Я теперь не оглядывалась на горизонт при выполнении бочек, я просто чувствовала что и как делает послушный мне самолёт, я как в воде, когда нырнула и плывёшь куда и как хочешь, кувыркаешься в такой понятной и податливой воде и чувствуешь себя так уютно и уверенно... Это такое волшебное чувство единения и свободы, при этом всё в заложенных конструкцией и возможностями самолёта рамках, которые не мешают, а только требуют, чтобы я их учитывала. И рамки не злят и не висят гирями на ногах, они просто есть и я с ними в согласии и понимании... Не знаю я как описывать чувства и ощущения, их нужно самому прочувствовать, тогда и объяснять станет нечего. Наверно только после этого я стала лётчицей, а до этого я ещё только училась правильно двигать педалями и едва не трястись из опасения сделать что-нибудь не так или ошибиться что-то забыв...

  Данилов наверно это сразу почувствовал, ну, не может профессиональный инструктор не заметить такое качественное изменение в ученице, но его, как всегда, непроницаемое лицо ничего не выразило, только задания он мне теперь давал без полного разъяснения каждого нюанса, а формулировал только общую канву вылета, но мне и не требовалось больше. Не знаю, почему почти все так радуются выполнению фигур высшего пилотажа, нет, есть в этом какой-то особый шик и удовольствие от осознания того, что самолёт тебе послушен и как это выглядит со стороны. Мне же всё время казалось, что когда я чутко прислушиваюсь к виражам и просто наслаждаюсь полётом и смотрю как красиво вокруг, это гораздо интереснее и тоньше по строгости ощущений и переживаний. Может я и не права, но это снова ощущения, которые не пощупать и не измерить...

  У Верочки начались летние каникулы, в деревне начался сезон, и все были заняты с утра и до глубокой ночи. Верочка хоть и с одной рукой, но старалась по возможности тоже помогать. Мы уже даже успели пару раз сходить с ней искупаться в запруде на Нуе, местной речке, которая течёт севернее станции. Местные чаще ходят на более близкую запруду на речке Устюшке, но из-за её ручки мы ходили далеко на Ную и обе купались голышом. Если по прямой, то километра четыре, а если по дороге и потом по берегу Устюшки, наверно на километр больше. Мне ужасно хотелось как раньше, когда ездили всей семьёй взять картошки и посидеть у костерка, но картошка к весне уже вся повяла, и проросла. Хотя у костерка вечером мы всё-таки посидели в субботу девятого мая, так мы отметили Верочкин день рожденья, по костровой традиции жарили на веточках пару кусков взятого домашнего хлеба. Мы решили не афишировать, что у неё день рождения, не столько с каким-то умыслом, просто здесь как-то совершено не принято отмечать дни рожденья. Поэтому мы решили, что извещать о том, к чему они не привыкли, это ставить приютивших нас хозяев в довольно двусмысленное положение. С одной стороны, раз мы официально известили, то нужно как-то отмечать, ну, хоть формально стол накрыть, пусть даже без каких-то изысков. С другой стороны сразу возникает обида у других детей, а почему их дни рожденья не празднуют и не отмечают? Мы об этом узнали случайно ещё когда в марте был день рожденья у Оленьки, и она по пути в школу обмолвилась, Верочка вечером начала меня трясти, дескать, что делать, а делать оказалось ничего не нужно, никто и не вспомнил о такой мелочи, да и Оленька не выглядела как-то обиженной или ущемлённой. Ну, не отмечают, вот так у них принято, так и чего переживать. А мы привыкли отмечать и отметили по-своему. День выдался на удивление солнечным и даже жарким, так, что я даже залезла в воду. Б-р-р-р! Открыла, как говорят, сезон. А Верочка на берегу ухахатывалась глядя на синюю и дрожащую после купания сестру. Но я быстро присела к костерку, согрелась, и дальше мы смеялись уже вместе. Я же порадовалсь, что смогла спокойно залезть в холодную воду. Тогда в Карелии и потом в лазарете мне казалось, что я настолько промёрзла, что теперь уже наверно никогда не отогреюсь. И если бы мне в то время сказали, что я в мае полезу в холодную весеннюю воду, я бы покрутила пальцем у виска такому предположению. Обратно мы шли счастливые и искусанные уже появившимися комарами. Невольно вспомнишь Пушкина:

  Любил бы лето я! Кабы не зной, Не комары, да мухи!...

  А во вторник шестнадцатого июня позвонил Александр Феофанович. Меня вдруг выдернули из-под Бобика, которому я через лючок уже смазала, а сейчас пыталась смазать снизу узлы крепления и амортизации костыля. В общем, бегом в штаб, и не в наш, а в полковой, который в центре посёлка. Чего я только не напридумывала пока бежала, даже, что меня сейчас за моё второе хамское письмо Сталину арестовывать будут. Но оказалось, что это по ВЧ со мной решил поговорить товарищ комиссар. Я успела прибежать и даже спокойно отдышаться, когда меня, наконец, позвали в комнату ВЧ-связи.