Бунт Афродиты. Tunc - Даррелл Лоренс - Страница 58

— Ты хочешь сказать, что лондонские полицейские будут расхаживать, воняя, как козлы, и приводя в смятение женщин за рулём?

— Нет, конечно, — захихикал в своей манере Маршан. — На всякий случай они не будут подходить слишком близко; но что у меня уже есть, так это группа из пятнадцати парикмахерш в провинции, готовых участвовать в эксперименте, все женщины, которые согласились в течение полугода не пользоваться никакими духами, кроме этих наших. Работая, они склоняются над клиентками. В дополнение там всегда стоит духота, это тоже нам поможет. Так что в примерных городишках вроде Норвуда или Финчли может случиться всплеск лесбиянства. Тогда мы и убедимся, что наш экстракт — стоящая вещь.

Он с грохотом опустил крышку рояля и встал, достал из портфеля грязный носовой платок и высморкался.

— Я предложил бы тебе чуток, — сказал он, — но тебе это не нужно, поскольку ты женат, персона влиятельная и высокопоставленная.

В его голосе не было и оттенка горечи — он просто шутил, не желая меня подколоть; но, к моему удивлению, меня это задело. Чувство собственной никчемности и ничтожности неожиданно захлестнуло меня и я ответил с убийственным сарказмом:

— Да, перед тобой сам мистер Бенедикта Мерлин. Маршан внимательно и с новой симпатией глянул на меня.

— Я не хотел тебя обидеть, — смущённо сказал он, — правда.

— Знаю.

— Ну и хорошо.

Я налил ему на посошок, желая показать, что действительно не в обиде.

— Слушай, — сказал я, — ты не против, чтобы я в дальнейшем немного поэксплуатировал твои мозги? Ты мог бы очень мне помочь. Пока я приведу в порядок свой архив голосов, пройдёт вечность. Я хотел создать чтото вроде банка звуков — по фонетическому признаку. Эдакая эмбриология языка. Точно так Кювье восстанавливал животного по одной кости; когданибудь я займусь этим; но мне нужна практическая помощь — речь идёт об устройстве, использующем принцип волновой механики. Сейчас я занят кучей других проектов.

— Я тоже. Но, конечно, помогу.

— Но это мой собственный проект, не для фирмы. Тому же Джулиану я, например, ничего не скажу.

Он с задумчивым видом направился к двери.

— Я иногда спрашиваю себя, Чарлок, — сказал он, — не совершаешь ли ты ту же ошибку, что и я когдато, я имею в виду, воображая, что он управляет фирмой? Знаешь, он ею не управляет. Иногда ему приходится отчаянно сражаться, чтобы отстоять собственный взгляд на вещи, и очень часто его собственный совет директоров берет над ним верх. Нет, строго говоря, фирмой не правит никто; эта проклятая организация сейчас подобна снежному кому, который катится по инерции. По сути, мне жалко Джулиана: обладать такой властью и в то же время быть таким бессильным.

— Если откровенно, он начинает мне не нравиться, — сказал я.

— Ах! образ идеального отца и все такое, — хмыкнул он. — Думаю, это напрасная трата сил. Ты уже внутри, ты часть фирмы, в одной лодке со всеми нами. Мне вообще без фирмы никуда; они вытащили меня из провинциального университета. Если бы не они, я до конца жизни перемывал бы в профессорской косточки Резерфорду. Мне, так сказать, предоставлена полная свобода показать, на что я способен; однажды меня даже отпустили в трехлетнее путешествие. Нет, «Мерлин» нам Бог послал — мне, по крайней мере.

Для меня, подумал я, фирма тоже могла бы стать счастливой находкой, не женись я на ней. А может, дело не в том? Вся сложность отношений с Бенедиктой навалилась на меня, как океанская волна, накрыла с годовой. Я покачал головой, не зная, что и думать. «Ну, — сказал Маршан, пожимая мне руку на прощанье, — рад, что ты оказался славным малым, и рассчитывай на меня, если что будет нужно».

Я смотрел из окна на его худощавую кособокую фигуру, удалявшуюся по улице. Звонил телефон. Звонил телефон.

Мы всегда считаем, что одномоментно заняты одной мыслью, потому что они следуют одна за другой, подобно тому как это происходит в речи; это, я полагаю, иллюзия. Вот сейчас я говорю с офисом, а мои руки листают страницы еженедельного журнала, где описывается супружеская жизнь Иоланты в её голливудском особняке с башенками, очень напоминающими башенки нашего «Китая». Её бассейн, её спальня, дорогущие духи, шкафы, ломящиеся от одежды, вырезки из газет и журналов, где говорится о ней, пустота глянцевого мира. Сама она выглядит бледной и усталой, на ней сапоги для верховой езды. Выражение трогательной старомодной покорности супругу, которой больше не существует в нашем мире, но которую все ещё сохраняет киноэкран, как эхо жизни в племени. У её мужа вид легкомысленный и пустой. Я желаю ей удачи. Да, желаю.

Проходит лето, приходит осень; а с нею известие, что Бенедикта разрешилась задуманным младенцем мужского пола, которого назовут Марком. (У меня, как и у остальных, совета не спрашивали.) Стаи телеграмм, как стаи летучих рыб, шампанское ящиками. А кроме того, она планирует вернуться к Рождеству. Нэш объявил, что она прекрасно себя чувствует, но посоветовал мне не торопить события, не нарушать её жизненный ритм.

— Ты сходишь с ума от беспокойства, знаю, — добавил он с сочувствием. — Но все будет хорошо, я уверен, дай только время.

А пока мне оставалось только одно — забыться работой, классический способ. Список моих научных трофеев малопомалу рос, успех следовал за успехом, лёгкость и быстрота, с которыми мне все это давалось оседали пустотой иллюзии. Опутанный её сетью, я почувствовал чтото наподобие жестокого разочарования, увидев, что с ностальгией вспоминаю те надежды, которые когдато внушило мне прошлое — Стамбул под вуалью тумана. Ностальгией тем более острой, что удалённость во времени расцветила все те события радужными красками (художница память) полувымысла. Перед глазами всплывали фрагменты тех дней, и на каждом Бенедикта, разная — женщина, которая теперь могла навсегда остаться для меня нереальной; и естественно, со страхом приходит отсутствие взаимопонимания, с тревогой — чувство отчуждённости, растущей пропасти. До тех пор, пока. Пока что? Пока не представится шанс обратить вспять бессмертный процесс.

Примерно в это время в Лондон приехала Ипполита лечить сломанную лодыжку. Сидя у огня, костыли рядом, она со злобой смотрела на лицо Иоланты, украшавшее обложку глянцевого журнала. Поразительно, как она постарела, — может, дело было ещё в этих костылях? Нет, на висках пробивались белые нити. Морщинки в углах глаз, очки для чтения и так далее. Но, видать, не она одна постарела, потому как вскричала:

— Чарлок, а ты изменился! — и, словно из зарослей лещины, вновь глянуло на меня её цветущее лицо порывистой любознательной афинянки.

Ну конечно. Я поднабрал весу, волосы подстрижены черт те как, потускнел, на плечах перхоть, костюм не глажен.

— Длинней сигары — короче жизнь.

Но мы стояли обнявшись, пока она не сморщилась от боли.

— Стала мудрей, печальней? Видел ты эту новую знаменитость? — Она уныло показала на кинозвезду. («Тело усыхает, ум тупеет, душа возвращается к зародышевому состоянию; только власть остаётся, вопреки постулатам догматической теологии. Единственная вещь, которая не кончается, — время». Слова Кёпгена.) Она поматерински улыбнулась нам и, стуча очками по лицу на обложке, сказала все так же удручённо:

— Я все больше и больше завидую ничтожествам; У неё дела идут все лучше и лучше, Феликс. Она стала настоящей фигурой. Видел ты новый фильм с нею? Я специально пойду его посмотреть. Пусть меня задушит ярость, но я должна увидеть его, увидеть их все. Это стало моей навязчивой идеей. Я постараюсь понять по её лицу, что с Графосом.

— С Графосом?

— Да. Подумать только, я и не знала, что у них с этой маленькой стервой было чтото серьёзное. — Она закурила сигарету и зло выпустила густую струю дыма. — А теперь он медленно умирает, и никто ему не поможет. Никто пока не знает, он ещё ведёт активную деятельность. Но сам он знает.

Она помешала костылём угли в камине.

— Уж этот мне Графос, — произнёс я снисходительным тоном.